Как раз во время какого-то энергичного танца Рекс высмотрел свою добычу на уик-энд: темноволос, смугл, синеглаз, совершенный образчик мужской сексуальности, одетый в матросские брюки по бедрам и нежно-розовый облегающий свитерок. Один взгляд на это литое тело, от которого так и веяло животной силой, — и Рекс уже не сомневался: он хотел этого парня!
Рекс отметил, что, и тот на него поглядывает — и явно одобряет его внешность. Рекс лишний раз порадовался, что решил надеть свои новые брюки по бедрам, рубашку с пуговичками на передней планке и шейный платок с турецким рисунком от Кардена. Рекс приблизился к темноволосому.
— Привет. Меня зовут Рекс Райан. Я рекламный агент.
— Синджин О'Шонесси, актер.
В глазах его вспыхнул огонек интереса. Конечно, Рекс мог бы и догадаться, что он актер.
— Синджин — какое необычное имя.
— Вообще-то меня назвали Сен-Джон.
— Мне почудился английский акцент или это верно?
— Все верно, я из Дублина.
— Как интересно! Нам с вами явно есть, о чем поболтать, а на следующий танец я могу вас пригласить?
— С удовольствием.
Под крещендо полной намеков музыки их тела дразняще касались друг друга.
— Расскажите мне о ваших ролях, — начал Рекс. — Вы сейчас работаете?
Паскудный, конечно, вопрос, особенно если выяснится, что актер без места.
— Учу роль на замену.
— Что-что?
Оркестр гремел во всю мощь, и Рекс ничего не слышал.
— На замену! В маленьком театрике!
— А! Как называется пьеса?
— «Жаль, что она шлюха». Я готовлю роль брата с кровосмесительными наклонностями!
— Здесь невозможно разговаривать! Пошли ко мне!
Позднее они лежали, распластавшись на кровати, удовлетворенные и счастливые. За спиной Синджина горел ночник, при свете которого он пытался вслух читать из книжечки Йитса.
— Ты прекрасно читаешь, — прервал его Рекс. — И стихи Йитс умел писать. У тебя талант.
— Я и сам это знаю, — согласился Синджин: — Я бы должен играть главные роли на Бродвее.
Рекс повернулся на бок и стал пальцем рисовать узоры на спине Синджина.
— Я надеюсь, ты придешь в театр, когда мне, наконец, выпадет шанс появиться в роли?
— Конечно, обязательно приду, — пообещал Рекс. — Я тоже хотел бы привлечь тебя к работе. У меня есть на примете одна телевизионная роль.
— Да? Что именно? Когда можно взяться за нее?
— Позвони мне на работу во вторник, я уже буду все знать. А пока — иди ко мне, мой красивый, неуемный ирландец!
В Лондоне стояла упоительная погода. Вечера были заняты нескончаемой чередой развлечений: рестораны, бары, клубы, казино. В «Колонии» Долорес проиграла двести фунтов стерлингов.
В «Каса Пепе» Натан отослал обратно бутылку шато-лафита 1963 года, объявив вино недостаточно качественным. Долорес наслаждалась сумятицей, которая последовала, но скоро переключилась на мысли о платьях, уже купленных для нее Натаном, и на предвкушение прочих радостей в будущем.
В Париже они жили в неброско роскошном «Ланкастере», обедали в «Тур д'Аржан» и под звездами в «Лассере», заходили в «Ше Кастель» и «Нуво Джимми» на Монпарнасе, бывали и в «Режин», сходили в «Палладиум» и в «Бильбоке», где гремел оркестр и ослепляла своей раскованностью парижская молодежь. Натан на этом фоне выглядел истинным Мафусаилом. Посещали «Ле пье де кошон», конечно, бывали у «Максима», в «Де магот», во «Флор верт», пили чай с пирожными у «Маркизы де Севиньи» на площади Виктора Гюго.
Но как занудлив, оказался Натан! Нет, тратился он щедро, покупал Долорес туалеты, духи и аксессуары, подарил бриллиантовый браслет и серьги, а потом еще и норковое манто. Как бы ни швырялась она деньгами, он и ухом не вел. Однако никаких других достоинств у него не обнаружилось.
В Риме их ночная жизнь проходила в «Пайпер-клубе» и в «Шейкере», «Иль Пипистрелло», в «Клубе-84», «Кафе Дони», «Кафе де Пари», «Кафе Розатти» и «Тре Скалини».