Вдруг без предупреждения пригасили свет, и в центре Нью-Йорка, в центре Манхэттена началась церемония вуду — темнокожие танцоры в набедренных повязках, с красными головными платками зазвенели бубенчиками и забили в кожаные барабаны. Откуда-то вытащили здоровенный ящик, где извивалась живая змея. Но когда колдуны принялись пить кровь, мафиози не выдержали и ушли. Роджер говорит, что мафия страшно боится колдовства.
Роджер тощ до того, что кажется, будто у него впадина на месте живота, веснушчатая лысина еле-еле прикрыта волосами, глаза выглядывают из-за складок кожи — ну можно ли представить себе, что сорок лет назад этот человек написал книги, запрещенные за безнравственность, что он пользовался репутацией Казаковы? К старости он отказался от литературы в пользу живописи и говорит, что желал бы написать мой портрет.
Позировать ему, должно быть, интересно. Он говорит, что мог бы заняться моим портретом через несколько месяцев, когда разделается с другими обязательствами. Тем временем я могу заниматься проблемами погоды. Мне-то хотелось высвободить побольше времени и писать, но, пожалуй, постоянная работа пойдет мне на пользу.
Я долго искала тему, фокусную точку, и, кажется, я нащупала зерно идеи, которую можно развить, которая мне близка. Я напишу о красоте. О том, как трудно быть женщиной, особенно красивой.
Мне нужно хорошенько все обдумать, но сама идея явно меня привлекает.
«СКОРОПОСТИЖНАЯ СМЕРТЬ БОГАТОГО ГРЕКА 10 ноября. Сегодня утром на улице перед отелем «Режи», в котором он проживал, скоропостижно скончался от сердечного приступа Спиро Костаскантакрополис, 69 лет, богатейший греческий судовладелец. В день, когда он скончался, мистер Костаскантакрополис собирался выехать на отдых в Гваделупу…»
У Евы отвалилась челюсть, когда она прочла газетное сообщение.
— Какой ужас! — выдохнула она.
— Такие вещи бывают, — сказал дядя Наппи, — никто не знает, где кого подстережет смерть.
— Бедная Долорес. Она мечтала выйти за Спиро замуж.
— Зачем ей нужен был этот старый урод?
— Ты не понимаешь, дядя Наппи! — вспыхнула Ева. — Такой человек, как Спиро, который везде бывал, знал всех на свете… Ну как тебе сказать…
Ева действительно не знала, как объяснить суть таких людей, как Спиро.
— Все равно старый урод, — настаивал дядя Наппи. — Значит, твоей подружке нужно только одно — сольди!
Он выразительно потер палец о палец.
— Ну что же, деньги вещь очень нужная, — сказала Ева.
Дядя Наппи собрал старые газеты и понес их к мусорной корзине, а Ева обозрела собственные фотографии в рамках, развешанные по всей парикмахерской. Дядя Наппи каждые несколько месяцев заменял старые фотографии новыми, которые делались все лучше. Рассеянно глядя на свои изображения, Ева спросила:
— Дядя Наппи, а почему бы тебе не сделать тут новый интерьер? Тогда в парикмахерскую стала бы ходить клиентура получше.
— Я и старой клиентурой доволен. Есть клиенты, которые десятилетиями посещают эту парикмахерскую. Я доволен.
— Было бы лучше для бизнеса. Ты мог бы повысить цены. Дядя Наппи покачал головой.
— Ева, деточка, я старый человек. Твой старый дядя доволен тем, что у него есть.
— Дядя Наппи, ты мог бы сделать из этого потрясающее современное заведение. Как Карузо сделали: повесили вывеску «Parrucchiere», и народ повалил, хотя половина клиентов даже правильно прочитать название не может. А ты знаешь, наши дурочки-модели вместо Энрико говорят Онрико, представляешь? И все равно все идут именно в парикмахерскую Карузо, потому что там стильно, там модерново, там…
— Ты меня поражаешь, Ева, — расхохотался дядя Наппи. — Разве ты не знаешь, что твой старый дядя — обыкновенный крестьянин? Крестьянином родился, крестьянином и помрет!
— Дядя Наппи, раз Карузо могут, значит, можешь и ты. Карузо тоже итальянцы.
Дядя Наппи не сдавался.
— У тебя появились разные фантазии, так ты хочешь, чтобы и дядя расфантазировался, в высший свет полез. Невозможно. Деточка, я простой старый итальянец. Не могу я сделать того, что тебе взбрело в головку.
Еве показалось, что в голосе старика вместе с усталостью прозвучала и нотка печали. Он собрал свои ножницы и гребни, уложил их в стерилизатор. Ева молча рассматривала стены. Как бы понять, что гложет ее? Ей же не просто хочется, чтобы у дяди Наппи была парикмахерская получше, нет, что-то другое… А что если солидные люди каким-то образом увидят ее фотографии на этих стенах? Увидят и пожелают узнать, почему они тут развешаны? И спросят дядю. Дядя, конечно, ответит: а это моя племянница, Ева Петроанджели. И что тогда?