Генри повиновался с большой застенчивостью, чуть ли не со страхом. Все равно через несколько мгновений их губы встретились. После долгого поцелуя Генри отстранился и, мрачно уставившись на кончики пальцев, произнес:
— Я должен сообщить вам одну вещь. Вы имеете право знать об этом.
— Да? — нежно спросила Долорес.
Генри переплел пальцы, явно собираясь с духом. Наконец он приступил:
— В течение многих лет я был женат на женщине, которую ненавидел. По многим причинам. Она была из богатой семьи, я же был беден… Это правда, я женился на ней ради денег. Но Хелен обладала всеми качествами, вызывавшими отвращение во мне: была толстая, от нее плохо пахло, ее скрипучий голос действовал мне на нервы. Я постоянно изменял ей. Пришел День, когда я понял, что больше не в силах с ней оставаться. Мы получили развод. К тому времени я уже достаточно прочно стоял на собственных ногах — благодаря ее капиталу. Я женился вторично, но не успели высохнуть чернила на брачном контракте, как моя вторая жена стала казаться мне похожей на Хелен.
Генри тяжело вздохнул и сильно закашлялся.
— От нее тоже плохо пахло, хотя прежде меня возбуждал запах ее тела. У нее был противный голос. Однако хуже всего было другое — выяснилось, что она пьет. Я потерял всякий сексуальный интерес к ней и начал искать себе развлечения на стороне.
Он посмотрел на Долорес взглядом побитой собаки.
— Все это так понятно, Генри, — сказала она. — Трудно испытывать романтические чувства в отношении алкоголички.
Генри отрицательно покачал головой.
— Нет, вы не понимаете. Я все чаще изменял Донне, а она все больше пила, и когда я возвращался поздно ночью домой, я заставал ее в состоянии ступора. Я дважды отправлял ее в загородные лечебницы, она некоторое время после этого держалась, но потом все начиналось снова. Однажды ночью я отправился к любовнице и домой вернулся около четырех часов утра. Вошел — и увидел Донну на полу в прихожей. Она напилась пьяной и упала с лестницы. Уже потом врач сообщил, что Донна пролежала без помощи несколько часов.
Голос Генри прервался.
— Она была мертва, когда я вернулся. Я убил Донну! Голос упал до шепота, лицо исказила страшная гримаса. Генри всматривался в Долорес, будто упрашивая ее сказать хоть что-то в свое оправдание.
— Генри, это же просто нелепость! Вы не виноваты в том, что ваша жена пила. Вы сделали что могли для нее, вы отправили ее на лечение, вы старались помочь ей!
— Это не так. Как вы не понимаете — я просто при сем присутствовал! Если бы я был дома в ту ночь! Прислуга ничего не слышала, было очень поздно, и все спали в своих комнатах в задней половине квартиры. Если бы я был дома, ничего бы не случилось! Но я отправился изменять Донне, значит, она погибла по моей вине.
Генри посмотрел в сторону и еле слышным голосом добавил:
— С той ночи я… у меня… появились сексуальные проблемы.
— Я вас понимаю, Генри, я могу себе представить, что вы пережили, — Долорес гладила его руки, стиснутые в кулаки. — Милый, не надо так терзать себя!
— Я… я таким мерзавцем себя чувствую! — выкрикнул Генри.
— Не надо, милый!
— Черт бы все побрал! Вы такая чудесная, прелестная и желанная, а что я могу вам дать?
Он стукнул кулаком по французскому кофейному столику работы восемнадцатого века.
Долорес привлекла Генри к себе и заговорила, утешая:
— Мой милый, мой дорогой, не надо переживать. Все будет хорошо, все восстановится. Расслабься, и все пойдет своим чередом.
— Да не могу я!
Она с неимоверным терпением старалась возбудить Генри, но он не реагировал на самые утонченные ее касания, на весьма совершенную технику феллатио, которой владела Долорес. После каждой новой попытки Генри тоскливо говорил:
— Это моя вина! Это я виноват. Господи, ну зачем юной красавице старый импотент, отвратительная старая развалина?
— Успокойся, мой милый.
Генри вскакивал на ноги, мерял шагами спальню и, кипя гневом, швырял что попало — иногда вещи очень дорогие — в мраморный камин.
— Ты ведь больше не захочешь прийти ко мне, правда? Каждый раз одна и та же фраза, без вариаций. Будто Генри ожидал, что Долорес на сей раз от него откажется, и хотел помочь ей в этом. Потом спальня Генри, громадная кровать — каждый раз одно и то же, никаких изменений. Однажды он не выдержал:
— Зачем ты возишься со мной? Ну, зачем? Скажи, зачем?
— Просто я тебя люблю.
— Это невозможно.