В ту же секунду демоническая тварь нападает. Резкий, хриплый крик подхватывают другие, и кружащие в небе летучие создания как по команде разворачиваются для атаки.
Я бросаюсь к окну. Это главное сейчас — успеть, захлопнуть, пока все клыкастое “небо” не оказалось рядом с нами. Моими усилиями ставень прикрывается уже наполовину, когда очередная тварь впивается в руку. Я прикусываю губу, чтобы не закричать от боли. Но не боль самое страшное — один из компонентов мутировавшей слюны демонических существ вызывает паралич мышц. Временный, да, но в такой ситуации каждая секунда на счету. Онемение начинает расползаться от запястья к локтю, а нож, зараза, как назло заткнут в сапог как раз с той стороны, куда удобно дотягиваться именно пострадавшей рукой. Даже молниеносно разжав судорожно вцепившиеся в морду твари пальцы, я не успею дотянуться до ножа…
… если луч яркого света не ударит твари прямо в глаза. Если меткий выстрел не размозжит ей голову. Или если оба этих события не произойдут одновременно.
Невероятным усилием стряхнув “кусочек неба” с перестающей слушаться руки, я захлопываю до конца ставень, задвигаю запор — и только потом решаюсь взглянуть, что же сделали острые зубы. Разумеется, ничего хорошего.
Снаружи припозднившееся “небо” с пронзительными воплями бьется в окно, но в комнате демон и Бряк совместными усилиями уже расправились с последней тварью. Думаю, и фонарь Шута сыграл тут не самую последнюю роль — свет, особенно заговоренный, как у пограничников, сильно ослабляет потусторонних созданий. Но если фонарь в руках у Шута, то кто же стрелял? Бриз?
Мы переглядываемся — неожиданно взрослая сестренка и я. Револьвер в ее руке не дрожит, да и сами руки не трясутся. Бриз холодна и сосредоточена — как профессиональный стрелок, которому опасные твари все равно что движущиеся мишени на стрельбище. Мгновение я смотрю на нее, такую чужую и незнакомую в этом новом, мальчишеском образе. Горьковато-соленая остаточная магия пощипывает язык.
— Займись окном в кухне, — я отбрасываю лишние эмоции. Нам нужна сейчас вторая ведьма, не такая усталая, как я сама, а моим чувствам по этому поводу лучше оставаться за гранью сознательного. — Здесь я сама справлюсь.
Бриз не двигается с места. Шут, дернувшийся было ко мне, чтобы оценить причиненный ущерб, замирает. Его застывший и расфокусированный взгляд настораживает.
— Бриз, — напряженно повторяю я. — Займись окном. Наложи любое отталкивающее заклятие, если не хочешь еще одну порцию гостей.
Сестра словно не понимает — или не хочет понимать.
— Ох, черт же тебя побери, мелкая! Нет у нас времени на притворство! — Я срываюсь. — Знаем мы, что ты ведьма!
Шут вздрагивает как от невидимой пощечины. Хорошо, признаю, с “мы” я погорячилась.
— Я не ведьма, — еле слышно шепчет Бриз, глядя на Шута, а не на меня. — Я не могу быть ведьмой.
Я собираю энергию в концентрированный комок и направляю к ней. Хочу оборвать эти глупые увертки, и пусть это будет показательно, ничего. Может, так даже лучше. Я понимаю, почему Бриз не хочется признавать свою истинную сущность. Романы пограничников с ведьмами никогда хорошо не заканчивались. Но понимание не останавливает, я осознала уже, что любовь для ведьмы — чувство ненужное и опасное. Вот и детской влюбленности сестренки в Шута давно пора пройти.
Бриз не пытается защититься. Невидимая обычным зрением энергия врезается прямо в нее — и Бриз отбрасывает назад, к стене. Револьвер выпадает с глухим стуком, спугивая облизывающегося на полу Бряка.
— Ты с ума сошла?! — На губах Бриз блестит свежая кровь, тонкая сетка энергетических ожогов красными линиями проступает на коже. — Что ты хочешь доказать, Лу? Все знают правду. Мы знаем — ты треклятая мерзкая ведьма, не я.
Следующий сгусток энергии снова достигает цели.
Бриз оборачивается к Шуту. Отчаяние, надежда, боль — эмоции проступают на ее лице, как синяки на коже. Ведьмы не должны чувствовать, но она чувствует — так ярко и сильно, будто не знает, что каждая эмоция, каждая привязанность вбивает еще один гвоздь в крышку гроба начинающей призывающей. Равнины не прощают ошибок. Чувства убивают.
Я знаю, что Шут не бросится на помощь. Знаю, что он так и будет стоять в напряженной позе, с устремленным в пространство взглядом. Могу представить, какая борьба сейчас идет в его разуме, расколотом приворотом на три части: Шута, хорошего пограничника, привороженного Рыцаря, стремящегося утолить боль возлюбленной, и жертвы, жаждущей мести. Шут никогда уже не станет прежним. Моего друга — такого, каким он был до неумело наложенного приворота — больше нет.