— Другие? Ты? Так мы помним, как ты пыталась открыть мне глаза. Приворот, Бриз. Самое отвратительное, к чему только можно было обратиться. Магия! Вот от кого не ждешь удара в спину, так это от друга.
— Действительно! Вот уж не ожидала, что ты ей безоговорочно поверишь. И было бы кому верить — а то блудной твари, ведьме с равнин, которую каким-то ветром занесло домой. И не для нас с тобой, нет, у нее свои цели, свои планы. Чего, по — твоему, они хотят — она и этот, скользкий?
Слез нет — есть злоба. Злоба удивляет меня, удивляет демонов. Слезы помогли бы ей удержаться на плаву — злость же утянет на дно. Демоны, привлеченные эмоциями, которые ведьма неспособна контролировать, разорвут ее разум в клочья.
— Скользкий? — суховато переспрашивает Шут. — А как цацки брать у скользкого, кто первый был?
— Думаешь, мне сдались его цацки. Я хотела, чтобы ты заметил, наконец, что я тоже женщина!
— Черт, говорят, тоже многого хотел… пока под фонарь не попал. А не повелась бы на скользкого…
— Бедняжечку Луну не покусали бы. Какая трагедия, вы посмотрите только! А кто не так давно присягал охранять город от грязной магии и треклятых ведьм тащить прямиком на костер, а?
— Хочешь на костер? — саркастично предлагает “убежденный” пограничник. — Потому как если уж равнять всех в один стройный ряд, то и тебя к ведьмам ставить придется.
— И ты, глазом не моргнув, отправишь меня на смерть?
— Нет. Ты же у нас за всеобщую уравниловку, мелкая, а не я. Да я сам скорее на костер прыгну, чем начну на близких ярлычки развешивать!
— Луне наплевать на твои жертвы! Она все равно подстилается под скользкого — чует, видимо, родственную душу!
— Терпение — добродетель, мелкая. Попробуй. Луна не умеет любить мужчин. Она их пробует — надкусывает и выплевывает. Вот и Теня она надкусит и выплюнет, как гнильцу распознает. Не успеет полюбить. А я буду ждать — и год, и два, и десять, если потребуется. Потому что время все расставит по местам: красивые подурнеют, шустрые завязнут в жизненной паутине, и на скользких найдется управа. Мне терять нечего, мелкая, понимаешь?
— Тебе есть, что терять! — резко и зло отвечает Бриз, уже не пытаясь приглушить голос. — Меня. И Луну твою драгоценную. Никто с черной ведьмой церемониться не будет — на виселицу да в могилу. А ты сиди, сложив руки, и жди, когда черти сами на место в банку упихаются!
— С черной ведьмой? — настороженно переспрашивает Шут. — С Черной Луной? Той самой Черной Луной, о которой по ярмарке слухи ходят?
Бриз шумно выдыхает. Шелестит полог.
— Куда ты? Шут!
Холодный ветерок доносит знакомый гнилостный душок выгребной ямы, смешанный с дымом и ярмарочными благовониями. Недовольно шипит теплое существо, дремавшее у меня на груди, и острые коготки царапают кожу.
Я раскрываю глаза. Мгновение смотрю, как колышется пестрый полог, отделяющий жилую часть шатра от торговой. Прислушиваюсь, но голосов Бриз и Шута уже не слышно, а звук шагов неразличим на фоне обыденного ярмарочного шума.
Бряк приглушенно урчит, тыкаясь мордочкой в ладонь. Приподнявшись на локтях, я скептически разглядываю раненую руку, перевязанную окровавленным бинтом с пятнами целебной мази. Онемение спало, и пальцы охотно откликаются на попытку ими пошевелить. Кровь на повязке давно уже засохла, боли нет — я проспала достаточно долго, чтобы привычный к подобным передрягам организм равнинной ведьмы успел восстановиться. А, значит, я потеряла очень много времени.
Торопливо сесть, невзирая на протесты застывших от долгого бездействия мышц, меня заставляет вовсе не угроза быть обнаруженной. Пограничники на хвосте — вещь не очень приятная, но и не смертельная. Но вот разрозненные факты, долгое время отказывавшиеся складываться в логическую последовательность, наконец, сложились в единое целое.
И это целое меня пугает.
***
Холодный ветер шуршит ярким ковром опавших листьев, путает волосы. Темное низкое небо нависает над замершей пустошью убранных полей, цепляясь краешками облаков за ржавый крест на вершине могильного кургана, отмечающего вход на раскинувшееся в низине кладбище. Пахнет сырой, свежевскопанной землей с тонкой примесью похоронных благовоний. Пустой фонарь жалко болтается над крыльцом заброшенной сторожки.
Покой мертвых больше некому оберегать.
— Где ты? — мой голос звонко разносится по пустому кладбищу. — Где тебя черти носят?
Я перестала воспринимать равнинные легенды всерьез, когда смогла сравнить одну из них с реальностью. Воспитанные слухами, ведьмы привыкли считать Черного Пепла монстром — бессмысленно беспощадным кровожадным дикарем. Рассказы рисовали его огромным, заросшим с ног до головы темными волосами мужланом — грубым, немногословным, необразованным. Говорили, что питается колдун исключительно сырым мясом, срезанным с живых еще людей, и цель у него в жизни одна — сеять хаос.