Сама не знаю, зачем это делаю, почему не ухожу, не спасаюсь бегством. Зачем забираюсь на хлипкий стул, зловеще поскрипывающий под тяжестью моего тела, зачем прошу сестру приподнять мертвеца. Зачем срезаю его с веревки.
В прежние времена эта неожиданно проснувшаяся человечность испугала бы меня. Слабость, такая непозволительная, опасная слабость, легко может разрушить жизнь равнинной ведьмы. Но сейчас человечность напоминает о главном — о том, что я еще существую, о том, что я еще я. Не оболочка, наполненная демонической тьмой.
Я могла бы точно так же висеть в петле на главной городской площади. Черная ведьма, уничтоженная отважным Правителем. Крысеныш, выродок, которому только туда и дорога.
Тело с тихим стуком падает на пол. Бриз отступает, морщась, перешагивает через изувеченный труп. Оборачивается ко мне, и невысказанный вопрос повисает между нами.
“Как, как это все произошло?”
Сестра могла бы спросить, а я могла бы ответить, рассказать всю нашу запутанную историю с самого начала, с приворота и Ма. Но Бриз не спрашивает, и я не могу найти слов, не могу начать этот разговор.
Она тихо вскрикивает, глядя мне за спину. Тут же встревоженно верещит Бряк, и я чувствую чужое присутствие. В этом странном и жутковатом месте мы не одни.
Сначала я не понимаю. Она, женщина с портрета, застывшая сейчас на ступенях лестницы, не должна быть здесь, не должна быть такой — все еще красивой и молодой, словно бы приворот не сумел выжечь ее до конца, вытеснить разум в дальний уголок сознания, превратить в полубезумное испуганное существо. Но даже следы побоев и кровоподтеки на бледной коже, даже рука на перевязи не портят ее.
— Черная Луна. — Я вздрагиваю, до того ее голос похож на голос Ма. Только у Ма он был еле слышным, тихим, Ма словно бы не решалась заговорить чуть громче, боясь спугнуть Светлого Человека и его неправильную любовь. А она, жена Правителя, не боится ничего, и ярость звенит в ее голосе. — Кажется, тебя никто не приглашал в гости.
— Ну простите, — фыркаю я, — что без приглашения.
А в голове множество вопросов, на которые я никак не могу найти ответ. Должна ли я жалеть ее, еще одну жертву чудовища из моих кошмаров? Должна ли попытаться помочь ей, пробиться в искаженный приворотом разум?
— Мы уже уходим, — негромкий голос Бриз разрушает мое оцепенение. В руках мелкой пистолет, и она, как и всегда, когда в ее руках оружие, кажется собранной и сосредоточенной. Бесстрашной. — Мы уходим.
Алые губы жены Правителя складываются в улыбку. Насмешливую, глумливую улыбку, такую знакомую и такую чужую на ее ангельском лице.
Так улыбался он, Светлый Человек.
— Ошибаешься, крысеныш, — и столько презрения в ее голосе, столько знакомых, высокомерных ноток.
Картинка в голове вдруг становится целой. Не она, незнакомка, называла меня “крысенышем”. Не она называла так Бриз, еще одну нежеланную дочь. Не она стояла над детской кроваткой, как чудище из ночного кошмара, не она хотела избавиться от совершенно ненужного ребенка.
Не ее ребенка, нет, случайного ребенка ее жестокого мужа.
Теперь я вижу — ее глаза безумны, полны темной мути. И на руке, безвольно повисшей на перевязи, блестит узкая полоска браслета — браслета Ужаса. Она подконтрольна… была и есть, только вот теперь не мертвый колдун-убийца, а муж управляет ей, как безвольным сосудом, заставляя говорить его словами, улыбаться его улыбкой и убивать.
Щелчок пальцев с длинными алыми ногтями разрывает повисшую между нами тишину.
Я шагаю вперед, на мгновение забыв, что и я теперь очень, очень слаба. И женщина, похожая на Ма, улыбается своей безумной улыбкой, а Бриз вдруг вскрикивает — с удивлением и ужасом.
Сначала мне кажется, что ее испугала я, мой порыв, полный бескрайней, черной, почти демонической злобы. Но потом я оборачиваюсь и понимаю — нет, не я.
А когтистая лапа, сжавшаяся на ее шее.
— Не приближайся, ведьма, — хрипло, надсадно, с видимым трудом произносит мертвец. Обрывок веревки так и болтается на его татуированной шее, и он почти человек, почти полностью человек, только вот одна рука у него перестала быть рукой, став длинной и черной лапой демонической твари.
Насыщенно-синие глаза смотрят на меня, не моргая.
Радужка одержимых теряет цвет. Подергивается потусторонней тьмой, демоническим мраком. Чернота заливает глаза тех, кто давно уже не человек, а лишь мертвая оболочка для прячущегося внутри демона. Мертвый человек — даже мертвый колдун — не может вернуться.
Но бывший мертвец-висельник смотрит на меня живыми, человеческими глазами, и кончики изогнутых когтей касаются кожи на шее Бриз, ровно там, где бьется пульс, и я почти чувствую отчаянные удары сердца сестры. Почти чувствую, как кровь медленно сочится из маленьких ранок, капельками стекает по шее.