Заглушив его слова, граф громко постучал вилкой о край бокала на тонкой ножке, отчего весь зал словно наполнился хрустальным звоном; совсем как в детстве, когда Николай очень шалил.
Прислуга вытянулась в струнку и, казалось, даже птицы за окном перестали петь.
- Отец…
- Довольно! – перебил его граф, - я не желаю больше этого слушать. Пошел вон.
Встав, коротко поклонившись, Николай, собственно, так и сделал.
В горячке, поднялся на второй этаж и, забрав свой дорожный саквояжик, вышел из особняка.
Там, выведя из конюшен почтовую лошадку (которую обязался вернуть на станцию ввечеру), тотчас отправился на ближайший постоялый двор.
Находясь в необычайном возбуждении, он действовал по-офицерски решительно: едва разместившись в убогом номере (средств у него с собой было немного), поехал в церковь.
Священник архимандрит Савва, знавший Николая с малых лет, страшно испугался просьбе обвенчать его с Марией Семеновой.
- Никак не можно-с, Николай Ликсеич! - грустно закивал головой, - не по законам Божеским и людским сие будет, коли без благословения его сиятельства, графа-нашего-батюшки…
Не прерывая его почтительного бормотания, напоминающего слова молитвы, Николай не решился настаивать. И, перекрестившись образу Богоматери, молча покинул церковь.
Однако ж, ничего! С Машей они решились бежать в столицу.
А там, Бог даст, их обвенчает какой-нибудь другой священник, были бы средства (он крепко задумался над этим).
В голове его сложился смелый план, как действовать дальше, чтобы они с Машей жили безбедно.
Но сейчас не худо бы одолжиться! Будучи в чине и при должности, Николай имел собственный доход весьма скромный.
В столице им будет куда проще: там у него и друзья, и некоторые средства на первое время.
Отец, разумеется, закроет теперь счет на его имя в Императорском центробанке – однако даже если нет, он не снял бы оттуда и рубля.
Меж тем, наступил вечер.
Месяц стал класть легкие тени под деревьями, серебрить поляны - ехать к Маше уже было поздно.
Возвращался он на постоялый двор, срезав путь чрез «графскую» деревеньку.
Размеренный местечковый быт здесь завораживал: деревянные избы нарядны, прочны и ладны, стоят вдоль улиц ровно. Занавесочки на окнах, на подоконниках - самовар и пяльцы с узорным холстом.
Одеты крестьяне все довольно опрятно, девки и ребята по вечерам парами танцуют около изб под гармонь. Пожилые тоже довольны житьем-бытьем, своему барину по старинной привычке кланяются в пояс, уютно прячут руки в рукава…
Заказав в номер самовар и поднос со снедью, он поужинал.
Затем, написав при неверном свете газового рожка несколько писем местным приятелям, и отправив их с коридорным, улегся спать.
Наутро, наскоро собравшись, отправился верхом в амбулаторию.
Однако в лечебнице его ожидала большая неприятность: приемная Маши оказался закрыта. На двери висел тяжелый амбарный замок.
Несколько селян бестолково толклись у входа; какая-то женщина на сносях, очевидно нуждавшаяся в медицинской помощи, горько плакала.
Он потребовал объяснений: крестьяне, кланяясь, рассказали, что «еще вчерась ксендз Семенов забрал дочь из кабинета, и больным сделал заявление, что более она практиковать не будет. А местный врач Попов, пьянчужка и чудак, появляется здесь не чаще раза в месяц, да к тому ж, лечит отвратно».
Крайне раздосадованный, Николай уехал, не дослушав; жалобы крестьян его сейчас не интересовали.
Он направился к усадьбе ксендза, которая находилась сразу за сельцом Борковское, и стояла как бы сама по себе - на отлете, на месте когда-то срубленного леса.
Снег весело поскрипывал под лошадиными копытами, а Николай, невзирая на снедавшую его тревогу, только дивился: такая радость на душе!
Как же ярко сияет солнце; как сладко ветер холодит щеки, задувает в рукава.
Он больше не наследник графа. Не видать ему проторенной жизненной дорожки, выстланной ковром из дворянских удач – а так хорошо.