Счастливо усмехнувшись, спешился. Оправил мундир.
Пред ним высился частоколом длинный забор из ряда острых, плотно прилегающих друг к другу колышков, грубо отесанных, да высокие деревянные ворота с нарисованными на них лебедями.
Он толкнул калитку – та оказалась не заперта.
Вошел, невольно думая о том, каково здесь живется Маше.
Большое хозяйство родителей - с запахами хлева, земли, нестройными голосами наемных работников из числа бывших крестьян, вечно занятых по двору.
Кругом сор и грязь, бегают куры, лают собаки.
Внутри просторного двора его тотчас заприметили: сперва все как будто замерло, чтобы затем, напротив, очень комично прийти в движение.
Уразумев, что за гость к ним прибыл, люди вдруг забегали, и захлопали двери, чему он удивился.
Не мешкая, обер-офицер устремился к крыльцу большой одноэтажной усадьбы, крытой сверху берестой по-старинному.
Однако – что за чудеса – в «избушку на курьих ножках» было не попасть. Закрылись двери и ставни на некоторых окнах, задернулись шторки (напрасно он ходил вокруг дома, стучась и заглядывая).
Тихо и пусто. Усадьба словно вымерла, крепко изнутри затворенная.
Обер-офицер зашел в другой домик, поменьше, поднялся в сени по высокой лестнице. Отворил двери в округлое полутемное помещение с образами во всех углах – под ними еле теплились лампадки. Пахло ладаном.
И тут все двери на засовах!
Николаю стало ясно: ему не рады, закрылись только что.
Вне себя от возмущения, он спустился и пошел по двору усадьбы, задавая вопросы о Марии Яковлевне всем встречным-поперечным, которые от него только испуганно шарахались.
Что происходит?
Собаки во дворе, привязанные к своим будкам цепями, продолжали при виде него заходиться лаем. Но Николай упорно двинулся в обход по всей территории усадьбы.
Где-то за сараем со свиньями, излочившись, поймал девчушку лет десяти. Достал из кармана двугривенный и, не отпуская, сунул ей в чумазую ладошку:
- Скажи ты, где дочка ксендза?
Та долго глядела на монетку, словно не веря глазам своим, затем, сообразив, сунула к себе за пазуху.
- Какая дочка? У него их две, - хитро прищурилась.
- Маша, старшая!
Девчушка улыбнулась, обнажая щербатые зубы:
- Пани лекарка с вечера в погребе сидит.
Николай обомлел.
На улице мороз, легкая завирюха. Январь-месяц!
- Как в погребе? Почему? – уточнил бестолково.
- А жениха там ждет, – хохотнула девочка. Воспользовавшись тем, что хватка его руки ослабела, выскользнула, и была такова.
- Какого жениха? – крикнул он ей вслед.
- Какого, какого! Бориса Червонного, купца, - смилостивилась над ним она и пояснила, перед тем как скрыться из виду среди хозпостроек окончательно.
По-солдатски выругавшись, Николай отправился искать погреба.
С трудом, местами проваливаясь по колено в снег, он опознал искомый погреб: каменный «козырек» его, крытый деревянным настилом, высоко выступал из-под мерзлой земли приметной башенкой.
Остервенело сбив найденным тут же кирпичным обломком старый навесной замок (довольно хлипкий), он сбежал по кривым склизким ступеням в густой холодный сумрак погреба.
И сам заледенел там при виде Маши: простоволосая, облаченная в какое-то домашнее платье, она сидела, скрючившись под легким покрывальцем, прямо на земляном полу. Глядела на него и не узнавала, подслеповато щурясь из-за резкого света от распахнутой двери.
Охнув, Николай бросился поднимать девушку.
Спустя минуты две, они выкарабкались оттуда уже вдвоем – она, вся синяя от мороза, во влажной от погребной сырости одежде, и в его мундире; и он, готовый в любой момент наброситься от гнева с тумаками на попа-батюшку.
Бормоча Маше что-то успокаивающее, поднял ее на руки и понес так дальше.
Девушка не возражала, склонив голову ему на плечо. Длинные, красивые, распущенные ее волосы мистически развевались по ветру.
Никто их не останавливал.
Только вот у самых ворот произошла метаморфоза: из усадьбы выскочил и живо заскрипел к ним валенками сам пан-отец, одетый во что-то просторное, волочащееся за ним как женское платье, да в накинутой на плечи шубейке.