Маша всю дорогу молча клонилась к Николаю, словно глубоко задумавшись. Лоб ее горел.
Крайне встревоженный этим, обер-офицер перенес ее с лошади в номер, ясно дав понять встретившейся на их пути обслуге, что никаких протестов на сей счет не потерпит.
Однако поведение молодых людей, не являющихся супругами, было скандально и из ряда вон.
Хозяину гостиницы, разумеется, тут же обо всем доложили. Но никто не осмелился отказать Дунину-Борковскому, и дверь их номера с девицей Семеновой (которую все тут, конечно, тоже знали!) закрылась на ключ.
Спустя полчаса началось уж форменное безумие: Николай наказал растопить им баню, принесть туда еще самовар с блинами, меду и графин водки; да не беспокоить попусту.
С трудом растопив давно не использовавшийся камин самостоятельно (дабы не смущать Машу присутствием посторонних людей в номере), он попытался ее раздеть: платье ужасно вымокло от снега и погребной сырости.
- Нет, нет, оставь! Я сама, потом, - застенчиво остановила его девушка.
- Хоть корсет ослабь.
- Я не ношу, - улыбнулась.
Лихорадочно-яркий румянец не сходил с ее прекрасного лица.
Николай глядел на нее, и не мог наглядеться:
- Знаешь, Мари, какая ты теперь будешь дама! Выпишем лучшие туалеты из-за границы, и все-все, что пожелаешь… и обвенчаемся, как только пойдешь на поправку.
А сам думал в это время, обмирая от ужаса: «Хоть бы выжила! Иначе жизнь кончена!».
Тут доложили, что баня готова.
В бане разделись в разных комнатушках, обмотались с шеи до пят белыми простынями, и вместе, в каких-то лаптях-плетенках, пошли в парильню.
Маша была очень слаба.
Там, высидев с полчаса на жаркой деревянной полке, и надышавшись вволю густым влажным паром (температура была не слишком горяча), перестала, наконец, дрожать.
Чувства и мысли ее потихоньку прояснялись тоже.
Бескрайнее, всеобъемлющее счастье переполняло девушку; не могла она, однако ж, не спросить о старом графе. Николенька ее ответил, как есть: ожидаемо не одобрили.
Мари поделилась с ним и своим горем: родитель бросил в огонь диплом врача, да отволок дочь в погреб за косу как какой-нибудь старообрядец, стоило ей только взять на себя смелость и заявить о том, что купцу отказывает.
Будучи вписанной в батюшкин паспорт (что было принято), девушка осталась теперь совсем без документов. Тот пригрозил, что принудит ее к браку, а в случае побега из дому - заявит в полицию.
Обыкновенно, так и происходило со строптивыми дочерями в ту пору.
Полиция имела полномочия схватить и доставить с позором незамужнюю девушку родителям (бесправная, не имеющая никаких средств к существованию, как и возможности заработать их честным путем, она была вынуждена подчиниться).
Единственным выходом уйти от них, оставался только законный брак - в котором ее личность могли удостоверить, и затем вписать в паспорт мужа. А с недавнего времени (неслыханная свобода!) замужняя женщина даже могла получить отдельный паспорт.
Правда, при условии согласия мужа; и выдавался он, как правило, полицией тому на руки (по месту его службы или жительства).
Узнав подробности, Николай испытал самое горячее желание взять этого батюшку за бороду да, несмотря на сан, повозить хорошенько мордой об стол.
Однако, смочив водкой чистую свою рубашку, сказал совершенно другое:
- Позволь мне, Машенька, растереть тебя!
Девушка поспешно отказалась, уверяя, что чувствует себя намного лучше.
Тогда он поставил перед ней рюмку чистейшего самогона - и она послушно, мелкими глоточками ее выпила (он и сам поморщился, на это глядя).
Разумеется, вскоре Маша захмелела. Поужинав, вернулись в номер, где стояла лишь одна, хотя весьма просторная кровать.
Они легли в нее, отбросив ложный стыд.
Николай задул свечу, и комната погрузилась в такой мрак, что хоть глаз выколи.
Маша раздевалась в этой кромешной тьме (он не смел и думать о том, что она так близко!); тихий шелест ее нижних юбок делал все происходящее еще более фантасмагоричным.
Заснула девушка очень быстро - или сделала вид.
Николай, также почти наощупь, впотьмах встал и, вдыхая ее запах украдкой, развесил на кресле платье девушки так, чтобы к утру просохло.