Затем, прослушиваясь к размеренному дыханию Маши, долго пытался уснуть.
Ему удалось сомкнуть глаза, и задремать ненадолго (все не верилось!) лишь на рассвете. Проснулся первым.
Не решившись будить ее, быстро привел себя в порядок и оставил на постели записку о том, что отлучится, возможно, до вечера.
Обер-офицеру следовало срочно одолжиться! Им нужно было приобрести вещи первой необходимости для Маши, и билеты в столицу (заплатив, разумеется, проводнику за молчание). Невеста его была совсем без документов, в то время как у самого Николая имелись: паспорт, подорожное удостоверение и увольнительная с места службы.
Был у него еще один, запасной вариант на крайний случай: привезти столичного священника для совершения таинства сюда.
Однако, на это требовались деньги, и немалые.
Отдав коридорному последний червонец, Николай строго-настрого наказал никого к Марии Яковлевне не пускать (паче всего ея батюшку!), местонахождения никому не разглашать, и подать ей через пару часов в номер горячий самовар с завтраком. Коридорный все обещал.
Затем, помолясь, двинулся в путь - в ближайшие имения старых приятелей.
Но, увы! То ли дурные вести про его разрыв с отцом разлетались так быстро, то ли просто не повезло - но только он зазря убил целый день на сидения по гостиным да чаи-кофеи, подаваемые ему из вежливости.
Николай везде слышал одно и то же: тактично сформулированный отказ.
Ввечеру он, вконец усталый, разбитый этим (однако вовсе не отчаявшийся!), повернул почтовую лошаденку обратно на постоялый двор. Дорогою принял важное решение: завтра же телеграфирует по поводу денег друзьям в столицу.
Внезапно его озарило.
Заехав в соседнее селение в ломбард (у него оставались еще, к счастью, золотые запонки, которые можно было заложить!), Николай вернулся на постоялый двор продрогшим насквозь от мороза, и при этом абсолютно счастливым.
Благодаря запонкам, хотя он и выручил за них сущую мелочь, теперь было, чем заплатить за номер и за стол (они с Машей покамест жили в кредит, недаром на обер-офицера все еще распространялась «графская индульгенция»), да на прокорм лошадки, которую так и не удосужился вернуть на станцию.
На улице мело.
Оставив лошадь в гостиничной конюшне, и взлетев по обледенелым ступеням вверх, Николай неожиданно столкнулся там с двумя поджидающими его отцовскими «кавалергардами»: Кирюшей и Мефошей.
Завидев их, отступил и нахмурился (в этом городке решительно ничего нельзя утаить!).
Те поприветствовали своего барчука со всем почтением. Притоптывая на месте в тщетной попытке согреться, Николай сурово поинтересовался у них, за каким лешим они тут, собственно, околачиваются.
- Так за вами-с, Николай Ликсеич! – простодушно отозвались почти хором.
Кланяясь, вручили письмо, тисненое графской печатью. Николай распечатал его тут же, и быстро пробежал глазами. Вздохнул.
Отец приказывал ему явиться в особняк немедленно.
В замешательстве, взглянул в окна номера: свет в них едва теплился. Должно быть, Маша уже спала и зажгла лампадку, чтобы он впотьмах не споткнулся.
Николай решил не беспокоить ее сейчас понапрасну.
Братья-близнецы Кирюша с Мефошей стояли перед ним навытяжку, глядя глазами большими, грустно-встревоженными и одинаково круглыми, как плошки, у обоих.
- Просим покорно-с, Николай Ликсеич! - начал Кирюша.
- Его сиятельство нам изволили внушение сделать, - подхватил Мефоша, - без вас сказали в особняк не вертаться!
- Не губите, батюшка, - добавил Кирюша для вескости.
Николай в ответ задумчиво кивнул.
- Ну что ж, его сиятельству не принято отказывать! Едем.
Оба вздрогнули от радости и, обменявшись короткими взглядами, повели его к стоящей чуть поодаль графской карете с возницей, настойчиво предлагая: «Сюды, батюшка!» («Батюшка» годился им, скорее, в сыновья по возрасту, однако это было принятой формой изъявления к нему высшей степени доверия).