Взглянув на насупившегося и мрачного, как большая грозовая туча в своей черной необъятной ризе, папашу Семенова, Ивашка не посмел ослушаться.
Понурив голову, подгоняемый тычками в спину от околоточного, повел новопришедших на второй этаж, в нумера.
- Вот-с, замок закрытый, - опасливо подергал ручку двери под номером десять, - открывать, стало быть, никак не можно!
Услыхав это, ксендз молча схватил Ивашку за грудки и принялся трясти – околоточный насилу оттащил его.
- Ключ давай, горемыка! Вишь, пан-отец не в себе. Шуруй швыдко за ключом.
- Так вы постучите-с, вдруг откроют, - упрямо предложил тот, вытирая рукавом выступившую на лбу испарину.
- Я-те щас по лбу постучу! – вновь повысил на него голос околоточный, - поступило заявление? Поступило. Вот пан-отец, он в своем праве. Открывай.
Ивашка перешел на жалостливый фальцет:
- Прошу-с нижайше извинить, господа! Личные покои барчука, то есть, я хотел сказать, Николая Ликсеича Дунина-Борковского. Наследника его сиятельства графа, - прибавил зачем-то это никому не нужное пояснение.
- Да мы уж поняли, что девица не сама тут обосновалась! Открывай, собака дикая, – сказав это, околоточный тут же осторожно постучал в двери, сам себе противореча.
Ответа не последовало.
- Ну!
- Прошу покорно-с. Не велено, - совсем тихо, как-то даже обреченно произнес Ивашка.
- Прокляну! – зловеще прозвучал густой бас ксендза в полутьме коридора, и оба вздрогнули.
Наполовину выдохшиеся газовые рожки на стенах страшно подмигивали им.
Тут уже Иван не выдержал: капитулировав, с сопеньем и кряхтеньем достал из кармана связку ключей. Долго звенел ею, ища нужный.
Всунул ключ в скважину двери, подгоняемый сзади шипением околоточного.
Наконец, странная троица переместилась в номер: первые двое робко, замыкающий, крестясь.
В номере царила тишина. Горел ночник.
Проснувшаяся только что Маша, бледная как мел (с глазами без того большими, а сейчас и вовсе на пол-лица от ужаса при виде вошедших!), беспомощно сидела на кровати, удерживая на груди покрывало.
Платье, до которого девушка не успела добраться, разметалось по креслу подле нее, красиво и причудливо.
- Матушка-роща! – ахнул ксендз, - как есть, на постеле. С любовником!
Околоточный подслеповато сощурился, ища взглядом любовника в легком недоумении, поскольку «на постеле», кроме Маши, никого не наблюдалось.
Пан-отец громогласно, как на проповеди, объявил дочери, чтобы та вставала и собиралась немедля.
Поедет домой, сказал он, откудова ей одна дорога: в монастырь, ибо какой же купец теперь на такой товар позарится.
Околоточный на пару с Ивашкой молчали как рыбы об лед, не без интереса наблюдая за разыгрывающейся перед ними, поистине трагической семейной сценой.
- Я никуда не пойду, - спокойно ответила дочь, и ксендза аж покачнуло от неожиданности.
Присутствующие тоже лишись дара речи, таращась на нее молча-недоверчиво.
- Блудница вавилонская! – взвизгнул папаша, воздевая руки долу, - за какие такие грехи мои тяжкие? Где твой любовник, говори.
- Не любовник, а почти супруг, - спокойно возразила ему дочь, не сдаваясь, - отправился по делам, скоро будет.
- Какой он тебе почти супруг, коли вы не венчаные? Дела ночью? Бросил он тебя, горемычную - как есть натешился, и бросил. Я сейчас же иду к графу, его сиятельству!
- Идите, куда хотите, - пожала плечами Маша, - да, не венчаные, но за нами греха нет. Мы обвенчаемся непременно! А меня отсюда, знайте, вы только с кроватью сможете выволочь!
И, словно в подтверждение своим словам, вцепилась обеими руками покрепче в изголовье.
- С кроватью никак нельзя, – встревоженно, но категорично подал голос Ивашка, - простите-с, хоть прокляните - имущество казенное, головой отвечаю!
- А, чтоб тебя, – сплюнул на пол ксендз, затопав ногами.
Вот тут-то и началось форменное безумие: ксендз требовал у околоточного арестовать Машу, околоточный (сам не так давно успешно вылечивший у нее тяжелую форму гриппа) в ответ только застенчиво переминался с ноги на ногу, а Ивашка зачем-то всем доказывал, что «с кроватью никак нельзя».