Кровь бросилась Лизе в голову.
Анна-Беата продолжила говорить еще что-то наглым, торжествующим тоном, но она больше не слушала.
Господи, какая мерзость, просто нет слов!
Неужели она заставила Николая подумать, что подобный ужас мог произойти между ними?
Карточки рассыпались из ее рук, устлав ворохом густую, покрытую желтоватой травой землю.
- Я ненавижу тебя, и твои советы! – произнесла она, и подруга враз умолкла, - они сломали мне жизнь…
Ах, если бы несчастная девочка знала, что ее слова недалеки от истины.
Взметнув длинной юбкой и более не оборачиваясь, Лиза почти побежала оттуда к конюшням, где находился экипаж Валевских.
Одно она теперь знала твердо: что умрет, если Николай Дунин-Борковский, после всего случившегося, не сделает ей предложения!
Прибыв домой, слегла от переживаний: у нее, кажется, начался жар.
Однако, Николай не попросил руки Лизы, не выразил никаких намерений по ее поводу, а вскоре вовсе уехал - а она осталась жива, и даже вполне здорова.
Тогда только девушка поняла: такая игра не стоит свеч, она была тысячу раз неправа, что пошла на поводу у Анны-Беаты. Та гадость, подмешанная в вино, пожалуй, послужила обер-офицеру неплохим уроком, однако ж, и отвернула его от Лизы Валевской навсегда.
Но вместо того, чтобы успокоиться и вынести для себя самой из всего этого неплохой урок тоже, она продолжила метаться и горевать; а в день отъезда отца Николая на ней «не было лица».
Дунины-Борковские уехали и, если обер-офицер наверняка вздохнул с облегчением, то для нее еще ничего не закончилось.
Мучимый ревностью, томимый шаткостью своего положения «возможного кандидата», Кшиштоф Мокроновский посетил гостеприимное имение Валевских после его отъезда немедленно.
Сперва, как водится, изъявил просьбу о личной беседе с панночкой «tete-a-tete», да еще в весьма ультимативной форме (он аж взопрел от волнения!); которая, впрочем, была тут же для него удовлетворена.
Лиза глядела на него глазами злыми, красно-воспаленными от пролитых слез и невысказанных слов (которые теснили ей грудь, желая любым путем вырваться наружу!).
Она едва понимала, кто перед ней.
Дурачок объяснился: по всей «форме», в конце витиевато сделав предложение, клянясь любить нежно и носить на руках буквально.
- Что? Идите вы к черту! - в сердцах вскричала панночка так, что зазвенела рядом стоящая посуда (и maman, находящаяся по «счастливой случайности» в соседней комнате, увы, это услыхала).
Пана Мокроновского, разумеется, попросили уйти, а Лизе учинили страшный скандал.
Она слушала назидательных родителей, которых опозорила; закрыв руками уши, зажмурив глаза (ей страшно хотелось завизжать, да так, чтобы на весь замок!) – и, конечно, схлопотала от отца оплеуху.
Но ей было все равно.
Отец принялся разглагольствовать о том, что не потерпит в своем доме старую деву, как вдруг прервал себя самое укоризненным вопросом:
- Лиза, как тебя понять, откуда этот истерический припадок?
И добавил, куда мягче:
- Ты хотя бы знаешь, сколько у Мокроновского десятин земли?
- Да плевать мне на его десятины, - вновь не сдержалась дочь, вконец изумляя старого воеводу открытым бунтом, - я люблю Николая Дунина-Борковского!
Выпалив это, почувствовала: стало легче.
Мать, схватившись за сердце, тихонько вышла из обеденной залы, предчувствуя большую грозу.
Гроза в семье, действительно, набирала обороты - откровенное признание Лизы поразило одним своим фактом, поэтому воевода притих на секунду-другую; но лишь затем, чтобы растолковать ей: он не припоминает, чтобы Николай просил ее руки.
Стало быть, пора вспомнить о том, что у нее есть девичья гордость; а если нет – так воспитание!
Он будет вынужден отдать ее в монастырь послушницей с целью служения Богу, продолжил отец (решив пустить в ход тяжелую артиллерию), если такова ее воля; потому что всякое разумное существо должно иметь в жизни волю, и цель.