И там искать любую работу, любое жилье. Врач не пропадет нигде, твердила себе Маша; а уж диплом она как-нибудь восстановит благодаря своей доброй репутации в учебном заведении, которое закончила с отличием.
Оттирая вековую грязь от плит с остервенением, девушка складывала в голове мельчайшие детали плана побега, не позволяя себе думать лишь об одном: о Николае.
Если это правда, если он предал ее… Нет, она не будет думать об этом сегодня. И завтра тоже!
Только не сейчас, когда она так уязвима.
Это способно лишить последних сил: проще уж сразу лечь, и умереть; а так – нет, она еще поборется за себя самое.
Рядом с насупленной, сосредоточенной на однообразном занятии девушкой трудились еще две послушницы, тайком присматривающие за ней (о, Маша это наверняка знала!): старуха Серафима, крайне злобное, вредное существо; да монахиня помладше сестра Наталья, тоже весьма неопределенного возраста.
Женщины вечно молчали, обмениваясь с Машей лишь короткими репликами в случае крайней необходимости.
Присутствовала здесь и еще одна монахиня, ходившая за ней с самого утра (которое у сестер начинается, обыкновенно, не позже пяти часов): сперва она как будто наблюдала за девушкой во время заутрени; затем следила исподтишка, как та помогает на кухне.
Теперь она стояла в глухом закутке поодаль от всех, в тени; закутанная в видавшую виды сутану, в надвинутом низко на глаза капюшоне-апостольнике.
В руках ее были четки; она перебирала их, очевидно молясь, таким образом, что снующие мимо сестры не решались беспокоить ее вопросами.
Маша улучила удобный момент, когда сестра Серафима отправится в очередной раз сменить грязную воду в тазу, и обратилась к Наталье шепотом:
- Сестра, а кто это?
Наталья с неудовольствием прервала свою работу, чтобы взглянуть в самый дальний угол:
- Странница! Много их таких. Шествуют по святым местам, эта здесь помолиться и переночевать попросилась: матушка настоятельница позволила.
Заметив, что на нее смотрят, фигура чуть-чуть приблизилась к ним, не прерывая своей молитвы.
Сердце Маши отчего-то радостно забилось.
Девушка привстала со своего места, выронив тряпку; и что-то смутно предчувствуя.
- Я подойду к ней, попрошу благословить меня, - резво вскочила, и в несколько быстрых шагов достигла странницы, - как тебя зовут, милая? Издалека ли идешь?
Но Наталья неотступной тенью следовала за Машей.
- Разговаривать тебе ни с кем не велено! – назидательно сказала, - возвращайся к работе. Да и не ответит она тебе.
- Почему?
Маша пытливо взглянула в глаза странницы, которые только и виднелись одни из-под апостольника; и чуть не вскрикнула: Николай!
- Сестра Николь дала обет молчания, не тревожь ее попусту, - отвечала Наталья, - иди работай.
Маша с покорным видом вернулась к работе; но глаза ее заговорщицки блеснули. Странница осталась стоять там, перебирая четки.
Ох, Николь-Николай!
- Сестра, откуда ж вы имя ее знаете? – спросила у Натальи, изображая простодушие.
- А она записочки пишет. Все странницы-схимницы так делают.
- Ану, хватит болтать! - раздался грубый окрик вернувшейся с тазом Серафимы, обращенный к сестрам, - работайте лучше.
Не в силах усидеть на месте, Маша все же вытерла мокрые руки о передник и поднялась.
- Куды? – не замедлил раздаться сочный басок Серафимы.
- В уборную я, сестра, - опустила глаза девушка.
- Усмири свою плоть, жди обедни! Тогда только пойдешь. Работай.
И Маша работала: в поте лица, попутно ломая голову над тем, что предпринять, чтобы оказаться поближе к «страннице»; которая, по-видимому, тоже начала терять терпение, расхаживая взад-вперед со своими четками.
Как и, главное, где им поговорить?
Полон двор монашек – решительно везде, в каждом закоулке, кипит работа; а сопровождающие ее молчуньи следят за каждым Машиным вздохом.