Николай вошел - высокий и внушительный, в блестящей форме офицера, с драгунской шашкой на боку. Его узнавали.
Снимали шапки, низко кланялись (иные и крестились отчего-то), но все как один – кто бочком, кто бегом, тотчас выходили оттуда.
Таким нехитрым образом, скоро коридор остался совсем пуст.
Дело Николая не терпело отлагательства – рванув дверь кабинета на себя, пылая лицом от волнения, он вошел.
Маша была там.
За своим столом, склонившись, писала быстро-размашисто остроконечным пером и, конечно, замерла при виде него. Казалось даже - забыла, как дышать.
В кабинете едко пахло спиртом и перекисью.
Тут же, на низкой софе, сидел какой-то свежезабинтованный сельский обыватель со страшным (обваренным то ли паром, то ли еще чем) одутловатым лицом.
Маша вдруг пришла в движение: встала, подошла к Николаю, заглянула ему прямо в глаза (обволакивая на миг собою, легким шелестом платья, ароматом лимонной вербены), и тихо приказала:
- Обождите в коридоре!
Он покорно вышел.
Стал ждать там, подпирая стенку, улыбаясь глупо и счастливо.
- Николай Алексеевич, - позвала она также тихонько, когда закончила с больным.
И тот вышел, наконец, тяжело дыша, с забинтованною рожей. Гулко застучал башмаками прочь по длинному коридору.
- Входите же! – поторопила.
Он стремительно вернулся в кабинет, Маша закрыла дверь.
И, прислонившись к ней спиной, стала смотреть на него большими, широко раскрытыми глазами, без тени кокетства.
- Вы перестали отвечать на мои письма, - задыхаясь, произнес он.
Маша кивнула в знак согласия.
- Отчего же? – уточнил отрывисто.
Осторожно сделал маленький шажочек ей навстречу. Но земской врач молчала, и тогда он продолжил:
- Я, признаться, даже справился о тебе в письме к управляющему. И что я узнал, Мари! Ты просватана?
- Да, - ответила спокойно.
Обогнула его, и зачем-то присела за стол. Лицо ее снова стало непроницаемо-холодным.
Но разве Маша обещала ему что-то? Конечно, он ничего не знал.
Когда они были детьми, отец ее, сельский священник Яков Семенов, смотрел на дружбу дочери с «барчуком» весьма снисходительно.
А на старания в учебе даже с удовольствием - втайне он мечтал, что когда-нибудь она станет супругой ксензда из высшей епархии (а то и архиерея - такому ж дура ни к чему, даром, что уродилась красивой!).
Зато, когда дочь блестяще окончила гимназию и изъявила намерение учиться в Киеве, на Высших женских курсах лекарскому делу – очень резко воспротивился.
Такое в обществе было не принято, и даже аморально.
При том, являясь по сути своей человеком хитрым и расчетливым, отец Яков согласился на сделку: он даст дочери возможность выучиться, если та пообещает, что, когда придет ее время, обвенчается с тем, на кого он укажет.
И Маша обещала.
И не имели больше значения годы их переписки.
Она перестала отвечать ему с того дня, как узнала об отцовском решении.
- За купца? – уточнил обер-офицер зачем-то.
- Да хоть бы и за купца, – отвечала Маша, глядя на сложенные перед собой руки, - мне жаль, если вам неприятно!
- Неприятно?!
Он подошел к столу, за которым она сидела, вбирая жадным взглядом каждую, милую черточку ее лица.
А Мари похорошела, стала еще краше! Хотя, куда бы, казалось - теперь она была ему даже страшна в сиянии и блеске своих двадцати пяти лет.
Красота ее ослепляла.
Ни у кого больше не видал он таких тонких черт, таких ясных глаз!
Спросил, склонившись над ее столом:
- И что же, ты любишь его? Согласие дала?
Маша хмыкнула, и встала.
- Батюшка дал! Я ему обещала. Вам-то что?
Волнуясь, пошла к окну, он - вслед за ней.
- Не смей говорить мне «вы», - произнес серьезно (в письмах, хотя и светских по содержанию, они давно уже перешли на «ты»), - не смей смотреть, как на чужого! Слышишь?