Она обернулась в изумлении, и взгляды их встретились.
Теперь они стояли слишком близко; но стояли, не шелохнувшись.
- Вы же понимаете, что дружба наша, - начала бесцветным тоном обычно живая, жизнерадостная девушка, - ввиду ее нецелесообразности, невозможности, - запнулась.
И опустила глаза, не будучи в силах выдержать его взгляд.
- Не надо со мной дружить! - весело перебил ее обер-офицер, - выходи лучше за меня замуж.
Маша не отвечала.
- Я официально прошу вас стать моей женой! - произнес он, посерьезнев; опускаясь перед ней на одно колено.
Странная немота сковала уста Маши. Со страхом, она глядела на любимого человека – на этого блестящего офицера у своих ног.
- Я прошу вашей руки, Машенька, - терпеливо повторил он, ощущая себя теперь легким и радостным.
Но мог ли Николай, единственный наследник графа Алексея Петровича Дунина-Борковского, просить руки у земского врача Марии Семеновой?
Нет, и оба слишком хорошо знали об этом.
Она не была ему ровней.
Граф никогда бы не одобрил такого союза, более того! Отец проклянет сына, лишив титула и наследства, а в высшем обществе он навсегда останется парией, никому более не интересным.
А что мог предложить Маше Николай Дунин-Борковский, обер-офицер?
Немногим больше: да, брак церковный, законный. Но, вместе с тем, вечные скитания по гарнизонам, прозябание на мизерный казенный оклад.
Пугала ли ее подобная перспектива? О, да!
Маша не смогла бы лишить Николая всего, что у него есть и будет, этим браком.
Однажды он возненавидел бы ее за это.
Значит, не грех и солгать.
- Мой ответ - нет, Николай Алексеевич! Я не люблю вас, - отрезала она.
Но тут же была им остановлена.
Обер-офицер позволил себе дерзость: развернув Машу за талию к себе, взял за руки, и она умолкла.
Не таковский он был человек, чтобы верить словам – он верил чувствам!
- Не венчайтесь никогда без любви, Мари, - прошептал.
Позади, за дверью кабинета что-то ухнуло.
Они даже не обернулись, не сдвинулись с места. Однако – дверь тут же распахнулась.
В кабинет, чуть не бегом зашел запыхавшийся Машин родитель: в запорошенной доверху снегом толстой овечьей шубе, в облаке морозного пара.
Оглядевшись безумным взглядом, перекрестился.
«Принесла нелегкая, уж доложили доброхоты!» - с тоской подумал Николай.
Отлично понимая, кто перед ним, он отнюдь не собирался сдавать перед папашей позиций. Маша так и застыла на месте, не двигаясь.
Пан-отец сперва отряхнулся собакой у порога (смахнув наледь с длинной густой бороды, и сбив снег с шапки прямо на пол); затем поклонился низенько, поглядывая при этом на Николая из-под густых нахмуренных бровей довольно злобно.
Однако ж, быстро успокоившись, распахнул полы своей шубы так, чтобы хорошо просматривался крест на широком пузе. И произнес важно, со значением:
- Желаю здравствовать, ваше высокоблагородие!
Николай сдержанно ответил на приветствие.
Папаша всхрапнул носом, предчувствуя нелегкую схватку с человеком благородных кровей (то есть, по-настоящему опасным!).
Само собой - ему давно было известно об их переписке.
И все благодаря верной Параше, которая служила по хозяйству, и в обязанности коей входило регулярное донесение папаше лично обо всем, что делается в его доме. О каждом письмишке!
Он все желал, и все не мог перехватить ответов Маши - хоть одного, если таковые имелись! Ужо он бы ей задал.
Параша приносила ему офицерские послания, да чертов французский (выучил же дочь на свою голову!) не давал ему и малейшего шанса – он сам-то ни бельмеса на нем, даже со словарем в руках, а все из-за беглости почерка.
Не нести же ему свой позор на перевод чужим людям?
Французский в этих краях только благородные знают. Да и сплетни пойдут, потом хлопот не оберешься.
Будь это кто угодно, окромя Дунина-Борковского (пусть хоть сам черт лысый!) - ужо он бы сказал тому пару ласковых! Сказал бы: девок своих бывших крепостных портите, а к порядочным барышням соваться нечего.