Джаред кривит душой самую малость. Иногда можно сказать и неприкрытую правду. Тем более, когда одно слово имеет несколько значений. Тем более, когда можно спрятаться за словами…
Грания шагает вперед, ухватывает его за локти, заглядывает в лицо и поднимает, заставляя смотреть на себя.
— И я люблю тебя, Джаред.
Тихо, откровенно, прямо. Не скрывая чувств. И похоже, Грания говорит именно то, о чем умалчивает Джаред.
Сколько раз принцесса повторяла эту фразу! С самого детства. Но резать болью несбывшегося слова стали не так давно.
— Грания, ты не понимаешь…
«Ты еще ребенок, Грания. Ты путаешь», — хочется сказать Джареду.
— Это ты не понимаешь, Джаред! — яростно кричит принцесса. — Я уже не ребенок, и я… Я люблю тебя не как родственника. Не как дядю. Не как друга! А как…
Джаред отшатывается, роняя что-то позади себя.
— Нет, Грания, не…
— Да, Джаред. Скажи, что ты не любишь меня. Скажи, глядя мне в глаза!
Иногда говорить правду просто невозможно. Солгать немыслимо. И дело вовсе не в магической сути мира ши, где каждая ложь — ступень к буквальной потере себя по частям, начиная с магических талантов.
— Мои чувства несущественны. Это невозможно…
— Я могу! И мне не нужно никого другого, кроме тебя. Джаред, я уже говорила с родителями. Они согласны.
— Ты… уже говорила с Алиенной и с Деем? — Джареду против воли представляется вся сцена в красках, с битием посуды, ломанием мебели и огульным рычанием друг на друга. — Я удивляюсь, что все еще жив.
— Папа сказал, что рад.
Воображаемая картина дополнилась проломленными перекрытиями и, вероятно, каким-нибудь уничтоженным в запале чувств, умозрительно нескрушимым артефактом времен Первой эпохи.
— Правда? Вот так и сказал?! — не верит Джаред, и правильно.
— Не совсем, — улыбается принцесса. — Они долго спорили с мамой, она припомнила, чем папа сам занимался в шестнадцать лет. Папа, конечно, порычал, кажется, даже повыл… И да, сказал, что р-р-рад! — с эффектным волчьим рыком передразнила отца принцесса. — А еще сказал, что это хор-р-рошо! Потому что тебя ему хочется убить меньше прочих!
Джаред бросает взгляд на ее плечо и тут же отводит глаза.
— Не волнуйся так, я не стала, — шепчет Грания.
Закатывает длинный рукав платья, обнажая белоснежную волчью кожу. Опять улыбается озорно:
— Сегодня не стала.
Грания откидывает полу его плаща, касается губами ожога, который Джаред, растравливая раны сердца, не собирался залечивать — и он исчезает. Поднимает на Джареда темнеющие глаза, кладет руки на плечи:
— Я люблю тебя всем сердцем, сколько себя помню. Я открыта, загляни в мою душу. Неужели ты, советник Дома Волка, сможешь сделать несчастной его принцессу?
Ни заглянуть куда не надо, ни даже помотать головой Джареду не удается, потому что Грания притягивает его к себе, прикасается неумелыми, но требовательными губами. Сияющий солнечный свет заливает комнату, и Грания, отрываясь от него, шепчет:
— Я бы приняла твой Дом как свой, но он и так уже мой. Хотя это не мешает мне любить тебя! И любить всегда, — закрывает рот протестующего, испуганного Джареда рукой и договаривает: — Я хочу быть твоей женой, матерью твоих детей!
Очень хочется укусить ее за ладонь, но уже поздно. Из ласкового, золотистого облака, образовавшегося над их головами, спускаются на безымянные пальцы два черно-серебристых кольца.
— Ну, теперь ты мне веришь, Джа-а-аред?.. — шепчет коварная Грания и обнимает его за шею. — Ты мой, теперь — мой! Можешь не отвечать, кольца все сказали за тебя!
Глава 3. Зов предка
Джаред тряхнул головой, отбрасывая приятное, но неуместное сейчас воспоминание.
«Так ты женат?» — прозвучал странный голос в голове.
Этот низкий голос, казалось, полностью состоял из металла. Джаред оглянулся: Лорканн безмятежно спал и даже не посапывал во сне. Неблагой то ли спал очень тихо, то ли напрочь лишил себя возможности издавать какие бы то ни было звуки. Впрочем, как и его еще более неблагой внук! Отодвинув от себя видение встрепанной головы Бранна, Джаред прислушался, уж не болото ли осуждало его женитьбу?
«Нет, не болото!»
Джаред подскочил, оглянулся в тревоге, но Лорканна пока будить не стал. Кто-то донимал советника Благого мира мыслесловом, причем, по-особому, так сильно и резко его могли звать лишь короли, бывший и настоящий. Голоса Мидира и Дея отличались, но и были чем-то похожи на этот. Кто тогда? Среди живых другой родни, вроде бы, не наблюдалось.