Я тут же проникся уважением к душе этого мужа, с легкостью презревшей земную славу. К тому времени я уже неплохо знал, как падки слабые люди на такие бренные и сомнительные ценности, как слава, богатство, власть… Захотелось читать еще и еще, и я просмотрел все бумаги, которые были на столе, и принялся за те, что скомканными лежали на полу по всей комнате. Клянусь вам, все, что было в них, оказалось восхитительно! Слово за словом, строку за строкой я вытаскивал на свет Божий, и то, что было жирно, по нескольку раз перечеркнуто, прочитывал тоже и не уставал восторгаться. Это не буквы глядели на меня с белых листов, это сама душа человека разговаривала со мной. Моему потрясению не было предела. Я, уже повидавший всякого на своем ангельском веку, был обескуражен: да если бы мне хоть раз попался такой подопечный, как бы я оберегал его, сдувал с него пылинки. Да неужели я оставил бы на миг без присмотра такую душу…
Я боялся только одного – вдруг хранитель этого человека вернется раньше, чем я успею прочесть все, что написано в этих бумагах.
Из-под груды исписанных листов показался еще один, красивый и забавный: сложные узоры, сердечки, пронзенные стрелами амура, и виньетки по краям украшали четыре строфы:
Эти строки просто очаровали меня. Я подивился красоте стихосложения, складности мысли и этим изящным сочетаниям «люблю – терплю», и «взгляд – назад» (тогда я еще не знал, что это называется рифмой). Можно было только поражаться настоящему чуду – обычному человеку, простому смертному, дан был дар творения, неподвластный даже ангелам…
Я даже прослезился, так просто и изящно и в то же время так тонко, мудро и глубоко это было сказано. Рука сама потянулась к очередному творению сочинителя.
– Вот те раз! – вырвалось у меня. – Как это «более писать не буду никогда»?.. Да как же он может не хотеть делать это?! Он, наделенный таким Божественным Даром, вдруг собирается отказаться от него? Но нет, это, наверное, преувеличение, люди нередко в порыве чувств говорят то, чего на самом деле не думают… А ведь не зря, ох, не зря так горят его глаза! Должно быть, именно этот свет и высекает из его души божественные строки…
Я перебирал листок за листком, а этот удивительный человек продолжал сидеть за столом, мучительно сжимая виски и глядя в одну точку. Как же он был красив в эту минуту! Заглянув в его мысли, я понял, что он подбирает самые точные слова для своего последнего творения. Но слова, как назло, не приходили. И тогда он вдруг отшвырнул перо, выругался, вскочил и выбежал вон, громко хлопнув дверью. Я поспешил за ним и увидел, что сочинитель спешит к буфету, дрожащими от нетерпения руками открывает дверцу, достает штоф мутного зеленого стекла, быстро наполняет рюмку, выпивает ее без всякой закуски и наливает снова. Это было печальное зрелище. Я с грустью подумал о его хранителе, том самом, которого сейчас подменял, – видимо, бедняга вдоволь насмотрелся на такие картины. Не отсюда ли его тяга к монастырям, вернее, к монастырским подвалам?..
Я надеялся, что поэт вскоре вернется к своему столу, но этого, увы, не произошло. Он только опрокидывал рюмку за рюмкой, пока не выпил таким образом весь штоф. Затем был ужин. Признаюсь, я с нетерпением ожидал того момента, когда поэт встретится с другими людьми, – втайне я надеялся, что его речь в разговорах с ними окажется так же красива и интересна, как те строки, которые он переносил на бумагу, или те мысли, при помощи которых он складывал свои стихи. Но увы. Меня ждало разочарование. За ужином и после него поэт лишь бранился с домочадцами, которые упрекали его за пристрастие к спиртному и карточной игре. И те слова, которые он бурчал или выкрикивал в ответ, ничем не напоминали поэзию.
Конечно, подобная сцена огорчила меня, но не настолько, чтобы я забыл о стихах на разбросанных по комнате листах бумаги. Больше всего на свете мне хотелось вернуться туда – но, строго следуя Правилам, я ни на шаг не отходил от того, кого был прислан охранять. Ведь это задание было чем-то вроде испытания для меня. Вдруг, стоит мне отвлечься на минуту, с этим человеком случится что-то непоправимое? Тогда прости-прощай работа хранителя, командировок на Землю мне больше не видать. Поэтому я ни на миг не упускал из виду поэта, терпеливо пережидая, пока ему наскучит препираться с домашними.