Но здесь, в Акулове, сомнения буквально обрушились на него.
Алексей вспомнил, как сидел когда-то ночами в поисках яркого образа, пронзительного слова, как радовался каждой интересной находке, как пытался разгадать для себя секрет простых по форме и таких недосягаемых по глубине вечных книг. Взять, к примеру, Чехова: нет у него закрученных сюжетов, все просто, даже буднично; и слова герои говорят обыкновенные, такое можно услышать по сто раз на дню; ты знаешь, что сейчас скажет Душечка и что ответит ей антрепренер Кукин. Так отчего же, черт возьми, хочется все время перечитывать и перечитывать и «Душечку», и «Дом с мезонином», и «Крыжовник»?! Отчего не устаешь восторгаться этой, казалось бы, уже набившей оскомину картиной лунной ночи, которую классик передал с помощью всего лишь двух штрихов – тени от мельничного жернова да блеска осколка бутылочного стекла?
На пыльных книжных полках деревенского дома отыскался старенький томик рассказов Антона Павловича. Алеша с упоением перечитал его несколько раз. Потом съездил в Москву, прошелся по книжным и букинистическим магазинам и вернулся с тяжеленной спортивной сумкой, где были Диккенс и Мериме, Гашек и Хемингуэй, Бунин и Набоков. Старые, потрепанные издания и новенькие, хрустящие при открывании, книги стали важной частью этого упоительного лета.
«Я не просто читаю и получаю удовольствие, – точно оправдывался перед кем-то Алексей. – Я учусь писать. У кого еще учиться, как не у великих? Вот закончу «Дар» и примусь за собственный новый роман».
Но желание «учиться» было настолько сильнее желания творить, что, в конце концов, Алеша перестал обманываться, сказав себе, что он на отдыхе с семьей, а карьера писателя может немного подождать. И с чистой совестью углубился в чтение. Однако несколько дней безмятежного счастья снова сменились легким беспокойством.
«А ведь я могу сейчас не бездельничать, а хотя бы заняться накоплением материала для очередной книги, – размышлял он, – сколько тут, в деревне, интересных типажей… Да и сама жизнь в последнее время подбрасывает сюжет за сюжетом: за такие лакомые кусочки надо хвататься двумя руками!» Но дни шли за днями, недели за неделями… Промчался месяц, завершался второй. И ни одна строчка не родилась из-под пера писателя.
Алексей действительно всюду ходил с тонкой тетрадкой и записывал в нее мысли, образы, сюжеты, чтобы когда-нибудь потом, когда все большие и срочные дела станут не такими большими и срочными, сесть и написать новую увлекательную книгу. Он уже даже знал, что это будет – «производственный» роман, что-то типа «Колес» Хейли.
Но в глубине души Алеша понимал, что это самообман. Осенью он вернется к своим иномаркам. За одними большими и срочными делами придут другие, тоже большие и тоже срочные. Бог даст, дело будет расширяться и, конечно, требовать к себе постоянного внимания и времени. Накопленный материал никогда не превратится в очередную рукопись. К концу лета Алеша почти смирился с этой мыслью и перестал мучиться и сомневаться. Теперь ему нравилось думать, что тогда, в пору писательства, он просто искал себя, а сейчас он уже вырос, стал взрослым человеком и начал солидное дело, и, надо отметить, тоже творческое. Такое признание самому себе принесло большое облегчение.
«Да, так будет гораздо лучше, – думал он, усаживаясь в уютное чрево «Ауди». – Чеховым я бы вряд ли стал, да и Чехова не очень-то его книги кормили».
Возможно, эта простая мысль навсегда поставила бы точку в метаниях Алексея, если бы не один странный случай.
То лето выдалось на удивление засушливым и жарким, и отъезд в город было решено оттянуть как можно дальше, до самого октября, до первых заморозков. Но в ночь на двадцать девятое августа у Павлушки вдруг повысилась температура. Каким образом ребенок ухитрился простудиться при постоянной двадцатипятиградусной жаре, так и осталось загадкой. Однако ртуть в градуснике поднялась до пугающей отметки, ни мед, ни чай с малиной не помогли.
Ника пыталась укачивать сына, плакала, смотрела на мужа беспомощно и с такой горячей мольбой, будто он что-то мог сделать. Взгляд ее чем-то напомнил ему взгляд тонущей Жени… А на Алексея словно нашло оцепенение. Вспомнился тот жуткий, липкий страх, окутавший их менее года назад при известии о тяжелом заболевании сына. Странное дело, тогда он готов был делать все, что угодно, только бы не сидеть на месте, а сейчас не мог и рукой пошевелить. Под утро Павлуше стало лучше, он уснул, тихо посапывая маленьким носиком. Жена продолжала тихо плакать, глядя в темное оконце и не выпуская из рук драгоценную ношу.