И я оказался прав. Жизнь художника сильно переменилась. Здесь, в особняке, ничто не давало пищу ни его гордыне, ни его гневу. Коллекционер неизменно был дружелюбен и весел, его домашние выказывали Карлу лишь восторг и уважение, а дочь мецената, юная Катерина, и вовсе воспылала к нему искренней любовью. Девушка была очаровательна, обладала и чудесной внешностью, и добрым сердцем, и веселым нравом, а в придачу ко всем этим достоинствам была еще и дивной певуньей. Ее нежное сопрано, доносящееся по вечерам из летней веранды, будило в художнике мечты, которые раньше были ему абсолютно чужды, – о любви, о семье, о детях. Эта новизна в жизни удивляла Карла. Он стал сдержаннее, спокойнее, чаще улыбался и пристрастился к долгим одиноким прогулкам по берегу озера, во время которых с изумлением прислушивался к собственному состоянию души и недоумевал, что же это такое с ним происходит.
Я-то сразу понял, в чем дело, почему это мой гений вдруг так переменился. Это была любовь, которую до этого он никогда еще не испытывал. Мой художник засыпал, думая о ней. И просыпаясь, еще находясь на последней волне сна, он уже ощущал всей кожей громадное счастье, распирающее его своей необъятностью, дающее яркий свет всей жизни. И каждое утро ему снова и снова открывался великий смысл бытия. Этим счастьем, этим светом, этим смыслом была она и даже лишь мысль о ней. О ней, об их совместном будущем.
Странная и непостижимая вещь эта земная любовь! Она существует в этом мире столько же, сколько живет человек, но до сих пор остается загадкой не только для людей, но даже для нас. Она может быть такой разной, и бурной и спокойной, и вечной и сиюминутной, она может созидать и разрушать, стать источником неземного блаженства или же величайших страданий, может поднять человека до неизмеримых высот, а может и погубить…
Карлу, к счастью, повезло, любовь вдохновляла и окрыляла Художника. Ее животворящий свет, к большой радости хозяина дома и моей, выплеснулся на холсты моего гения. Он неистово рисовал одну картину за другой, словно освобождаясь от избытка чувств, переполнявших его. Глядя из-за его спины, я только удивлялся – откуда взялись такие тона, такие сюжеты и образы? Признаюсь, в тот период я даже начал завидовать ему. Его картины так изменились, что теперь я не мог на них нарадоваться. И меня ну просто распирало от желания стать участником процесса творчества, что-то придумать, подсказать, быть может, даже изобразить самому… Однако Карл все так же, как и раньше, словно не слышал меня и делал все по-своему. И однажды я не выдержал. Ясной летней ночью я подобрался к освещенному полной луной мольберту, взял кисть и краски… Я уже знал, что неоконченная картина, изображающая закат, будет называться «Озеро счастья», и принялся вдохновенно творить то, что, как мне казалось, должно было быть запечатлено на этом полотне. К утру пейзаж был почти готов. Я с нетерпением ждал пробуждения моего подопечного, которому, из-за моей занятости, в эту ночь пришлось спать без снов. Сейчас он проснется, увидит мое творение и восхитится…
Наконец Карл встал, неторопливо оделся, позавтракал и лишь тогда подошел к мольберту.
– Вот дьявол! – воскликнул он. – Что это я такое намалевал вчера? Видно, перебрал красного вина за ужином… Исправлять, исправлять немедленно!
Я с грустью смотрел, как он, вооружившись тряпкой, уничтожает мое творение… Он стер почти все, что я нарисовал, а затем, меньше чем за четверть часа, наложив буквально дюжину штрихов, полностью закончил картину. Стоило мне взглянуть на пейзаж, как обида и досада в моей душе тотчас испарились – то, что он сделал, было действительно божественно.
«Наверное, живопись – не мое призвание, – понял я в тот миг. – Мне стоит заниматься литературой, поэзией и прозой. А картины пусть пишут другие».
С тех пор я больше не пытался вмешаться в его творчество и с двойным усердием занялся своими обязанностями. Помог наконец объясниться влюбленным, обеспечил грандиозный успех выставки картин, которую меценат организовал для будущего зятя, позаботился о хвалебных статьях в журналах и газетах. И вовсю строил планы насчет будущего плавания моего Карла по океану славы и успеха. Мне виделись толпы богатых и знатных заказчиков, пихающихся и отталкивающих друг друга в очереди к Художнику; полотна Карла, с его небрежной летящей росписью в нижнем правом углу, на стенах крупнейших музеев мира… Его несомненная причастность к миру великих давала мне силы, я ощущал и свою значимость. А пока что я с умилением любовался на идиллическую картинку: Художник, как обычно, творил в своей мастерской очередной шедевр, а его молодая супруга с уже округлившимся животиком сидела тут же и вышивала на крошечном детском чепчике семейную монограмму. Мне казалось, что вот оно – его земное счастье! Наконец-то хоть кто-то из моих подопечных достиг всего, что я для них желал!