- Я не виновата, - умоляюще складываю я ладони, - мне было всего двенадцать, когда фюрер пришёл к власти. Меня так учили.
- Возможно, - соглашается Воннегут, - но вы на моей памяти первая девушка в звании унтерштурмфюрера.
- Хорошо, хорошо, я сдаюсь, - низко опускаю я голову, - чистосердечно признаюсь во всём, - судорожно сцепив пальцы я выпаливаю на одном дыхании, - да, я ненавижу жидов, педиков и коммунистов! Но...
- Старый добрый джентльменский набор,- вздыхает американец, - классика бессмертна. Пе... геи лично вам чем не угодили? А, впрочем - Воннегут безнадёжно машет рукой.
- Но поймите, я ведь девушка. Я всё воспринимаю не разумом, а эмоциями. Мне же простительно. Ну посудите сами, становится такой вот мерзкий жидок главным финансистом целого герцогства, начинает бессовестно обирать простых честных бюргеров, подбивает герцога нарушить конституцию. И самое главное - этот негодяй грязно домогается чистой и честной девушки, шантажируя пытками её родных и близких, доводя до самоубийства. Ну как его не казнить публично в клетке, а?
- Казнить. Непременно казнить. Волшебная сила искусства. Вы, я вижу, неравнодушны к кинематографу?
- Да, я мечтала стать киноактрисой, что в этом плохого. Если бы всё сложилось иначе, может у меня бы получилось. Сколько раз я представляла себе эту сцену - чудесный сад, прелестный пруд, на берегу которого я в красивом белом вечернем платье в окружении блестящей свиты кавалеров весело и задорно исполняю красивую песню:
В моей душе царит любовь
Друзья, устроим пир
Сегодня наш чудесный сад
А завтра целый мир
Войди же счастье в каждый дом
И радость освети
Лица людей, что день-деньской
Страдали от тоски
Так несись же эта песня
На твоих крылах, орёл
И пускай сей зов прелестный
Долетит до дальних сёл
- Фюрер-художник, министр пропаганды - драматург, глава СС - романтик и мечтатель, почему бы и вам не грезить о съёмочной площадке. Удивительная страна. Правда в суровой реальности до ваших соседей долетало несколько иное.
Ла-Манш под нами - красота
Пять тысяч метров высота
С опасным грузом мы летим
И мерзкий Лондон разбомбим.
- Чья бы корова мычала... хорошо, хорошо мы первые начали. Но клянусь, я никого не бомбила и не убива...
- Неужели, - демонстративно заглядывает в раскрытое досье Воннегут.
- Вижу, вам всё и так известно.
- Мне любопытно услышать вашу версию.
- Летом 1944 меня в составе особой группы откомандировали в Варшаву. Я разрабатывала участниц местного подполья. А первого августа поляки из Армии Крайова подняли восстание. Хорошо ещё, что мы за несколько часов до начала узнали о нём и успели кое-как подготовиться. И всё равно повстанцы сумели отрезать нас от остальных. Мы целые сутки держались в полном окружении. Отбили четыре ожесточённых штурма, поляки пытались захватить здание любой ценой.
- Интересно с чего это вдруг? - с неприкрытым сарказмом произносит Воннегут.
Обрывки того дня стремительно проносятся у меня перед глазами. Что я помню?
- Унтерштурмфюрер Дросте, вы поняли какой ваш сектор обстрела?
- Так точно штурмбаннфюрер Рольф.
- Тогда занимайте позицию и берегите патроны. И чтобы каждая пуля попадала прямо в польскую башку! Польские ублюдки! Грязные подлые свиньи! Разрушить к чертям этот проклятый город! По местам, ребята!
Помехи, треск и шум в радиоэфире, через который пробивается отчаянный крик- "Парни, держитесь! Мы обязательно вытащим вас! Не смейте там умирать!"
Счастье великое, что у нас оказался пулемёт МГ-42. Я впервые воочию узрела на что способна эта машина смерти. И спасибо инструктору, что научил меня стрелять из пистолета-пулемёта, а особенно - бросать гранату. Тогда я думала, что это самый худший день в моей жизни.
- Мы Дикому Востоку
Несём культуры свет
На случай что - есть пулемёт
У них эмгэшки нет.
И гранату, как я читаю в вашем досье, вы кинули очень даже удачно. В общем, отважные защитники Торкилстона покрыли себя неувядаемой славой. Правда свой разбойничий замок вы всё-таки отстояли. Для полного сходства - у вас в подвалах тогда не томились евреи?