Все было как будто прежним, за исключением того, что Нэнси не оставляло ощущение, что вычищенная и отскобленная кухня напоминала ей музей. Все было слишком безукоризненным и блестящим, слишком идеальным и в то же время нежилым. Девушка никогда не была в музее. Эту роскошь она не могла себе позволить. Однако конюх, который относился к старшей прислуге, рассказывал ей, как он однажды с хозяином ходил в Британский музей.
- Идешь себе, идешь. Просторная зала. Статуи там разные, картины навешаны, красиво, в общем. И вдруг - дома, конюшни прямо посреди мраморного пола, людей нет, уже померли.
- Да врешь ты! - не поверила его рассказу Нэнси. - Чтоб люди те жили прямо в той зале? и на кой им дом в дому строить? Чудно!
- Я тоже так сначала думал, а хозяин мне объяснил, что конюшни эти туда потом перенесли, в музей, чтоб богатые ходили и смотрели, как в старые времена жили. Мол, вы хорошо сейчас живете, в довольстве, есть у вас все, так нос и не задирайте. Может, это хибара, как раз где ваши прародители когда-то жили. Я вот что тогда подумал, в музее-то, что, может, его, хозяина нашего, прадед конюхом был у моего. А мои-то у него хозяевами были и жили в таком же большом доме, как у нашего. Вот так!
Нэнси помнит, что эта речь вызвала у нее большое уважению к конюху. И после этого она даже разрешила ему потискать ее немного. Воодушевившийся конюх продолжал:
- Вот лошадь, к примеру, животное умное. У кажной свой норов. Одна предпочитает ячмень, а другая овес. Вот не дай ей корму с вечера, так она на тебя утром будет волком смотреть и морду воротить. Вот Жизель моя, к примеру. Хозяин ее назвал, когда на балет сходил. Это когда в театре артисты не говорят ничего, а только ногами дрыгают, - пояснил он, увидев, что Нэнси не поняла незнакомое слово. - Так вот я на ихние конюшни смотрел и думал, что, может, жила себе давно-давно в такой конюшне лошадь, и звали ее тоже, как нашу, - Жизель. Жила себе, траву жевала и на уме себе не вела, что стойло ее окажется в музее. Вот ведь я что думаю, что так и я. Вот ты сейчас ласковая со мной и мне хорошо, и тебе приятно. А вот не дайся ты мне, я на тебя тоже волком смотреть буду.
Нэнси вспомнила, как тогда разозлилась. Ведь как завернул! Умные разговоры вел, а свел все к одному! Стервец!
Выйдя из кухни и миновав хранилища с мукой и крупами, заготовительную комнату, а кроме того, угольню и несколько подсобных помещений, Нэнси удивилась, что все комнаты были заперты на ключ. «Что случилось? - начала тревожиться девушка. - Все уж давно должны быть на ногах!»
Она хотела кинуться разжигать камин на кухне, но стоявшая в доме тишина и закрытые комнаты пугали ее.
- Что стряслось, пока меня не было? Может быть, господа срочно уехали куда-то из своего городского имения? Но и тогда оставшиеся дома слуги прибирали бы дом после срочного отъезда. Отдыхать позволено, только когда вся работа была бы закончена.
- Пойти постучать в комнату кухарки или домоправительницы? - решала Нэнси. - Да вот беда, увидят меня в праздничном платье, скумекают, что я и не ложилась.
Нэнси задумалась: что делать? Пойти постучать кухарке и обречь себя на наказание или прокрасться на мужскую половину и посмотреть, что происходит там? Идти туда было опасно. Появиться там было провинностью, после которой можно складывать пожитки в узел и отправлятся восвояси. Все же страх перед кухаркой пересилил, и Нэнси на цыпочках пробежала на мужскую половину.
Пораженная, бродила она между закрытыми дверями, пока не дошла до комнаты дворецкого. Он, как и прочие слуги, жил в конце дома, за подсобными помещениями. Смежной с его комнатой была кладовая серебряных столовых приборов, которая запиралась и отпиралась только им самим. Дворецкий также ведал ключами от подвала с винами, которые самолично разливал на приемах. Сэр Мильтон был главой и грозой слуг, строго следивший, чтобы жизненный уклад дома шел по установленным раз и навсегда правилам. Так же следил за субординацией между слугами и господами. По этой причине он сам лично никогда не разговаривал с Нэнси. И она не смела заговаривать с ним, за исключением какого-нибудь проступка, о каком Нэнси даже боялась подумать.
Было немного забавно смотреть на грозного стража порядка, который по утрам педантично гладил хозяину газеты, чтобы закрепить легко смазывающийся шрифт. Этим процессом занимался каждый дворецкий в любом аристократическом доме. Когда сэр Мильтон мирно водил чугунным утюгом по всей английской политике, в нем проступали человеческие черты. Собранные в надменное выражение мышцы распускались, увлеченные последними событиями, и уютно располагались на лице хозяина, забывшего собрать их в официальную маску.