Всегда он их вспоминал, как будто они живы. У нас в саду березки посажены были всеми членами семьи перед новым 1900 годом. Так вот рассказывали, что как Джонатан на войну ушел и его березка стала сохнуть, дед ночами в саду спал, от кроликов и от холода ее оберегал. А как засохла она, он тут же сказал: Ждите плохих вестей. Ну, скоро похоронку на Джонатана и получили. Бабушка тогда очень долго болела, говорят. Я ее плохо помню, бабушку, она умерла, когда мне было пять лет. Я знаю, что дед умирать не боялся. Он часто говорил, что смерть - это расставание с одной жизнью и своими близкими, и встреча с другой жизнью и с близкими.
- Ну, вот видишь, - сказала Ксенина мама, - он смотрел на смерть как на временное расставание. Тебе тоже так нужно смотреть на это. Но только очень переживать, мне думается, он бы тебе не позволил. Он бы тебе сказал: «Послушай, мышка, мне хорошо там, где я есть. Мое время пришло. Теперь мои близкие позвали меня, и я ушел. Не плачь и не скучай. Когда твое время придет, тогда и мы увидимся».
Люси подняла на нее глаза:
- Да, именно так он бы мне и сказал. Спасибо.
Когда она ушла в отведенную ей комнату, Григорий Борисович долго молча ходил по столовой, курил, не замечая, как прислуга убирала со стола, и не слыша, как Ирина Михайловна звала его спать.
- Что с тобой, Григорий? - тревожась, спросила она.
- Дурак я, Иринушка! Старый идиот! Все со своей гордостью! Кичился! Как это, я думал, приду к нему и скажу: «Здравствуй, я твой племянник! Внебрачный, незаконный!» А что если он меня в шею вытолкает за то, что я память отца порочу? Мне самому каково было узнать, что тот, кого я за деда почитал, кому руку, идя спать, целовал, на самом деле им и не был! Я ведь даже скрытое наслаждение в этом всем находил. Смотрел на него издалека и думал: «А я о тебе такое знаю, что никто на свете и не догадывается!» И вот слушал я сегодня девочку эту, когда она о нем рассказывала, и думал о себе: «Ну что, старый идиот? Докичился? Вот и нет у тебя дяди!»
Этот случай сдружил девочек. Они стали неразлучны. Видимо, для Люси было страшнее всего открыться кому-то. Но, преодолев этот барьер, она уже не хотела возвращаться в свое одиночество. Ей очень понравилось у Ксении дома. С удовольствием рассматривала необычные красочные вещицы, которые напоминали родителям Ксении о России. С интересом слушала рассказы о таинственной стране с холодными снежными зимами и странными для Люси обычаями. Все эти рассказы в устах людей, которые не имели возможности вернуться на родину, приобретали вид чудесных сказок, порой неправдоподобных. Все в них было очень эмоционально. Люди добрее, краски ярче, чем в реальной жизни, и очень похожие на ту финифть, которая была везде у них в доме. Столовые приборы, подсвечники, иконы - все это было украшено цветной эмалью.
- Про нас не скажут «сапожник без сапог», - говорил Григорий Борисович.
И действительно, любой гость, приходивший к ним в дом, не уходил, не сделав заказа. Удержаться от искушения было трудно. Красивые вещи здесь окружали со всех сторон. Григорий Борисович никогда не соглашался продать поделки из дома, а вот заказы принимал охотно. Скоро у него было три мастерских, и сыновья подумывали об отделении от него и открытии своего бизнеса.
Однажды, внимательно посмотрев на Ксению, Григорий Борисович заметил:
- Время-то летит. в годы входишь, дочка. Одевать тебя нужно, а там, глядишь, через годок-другой и в Лондон тебя повезу, в свет.
Ежегодный весенний вывоз, во время которого девушки представлялись особам королевской крови, был многовековой традицией и ориентирован на девушек из аристократических фамилий. Исключение делалось только для детей богатых негоциантов, заработавших состояния в английских колониях, и людей, имевших заслуги перед отечеством. Так было до Первой мировой войны. После нее, вследствие событий, происходивших в России, различия стали стираться. Деловое знакомство, подкрепленное счетом в банке, компенсировало отсутствие аристократических корней. До разговоров ли о родословных, если девушки из достойных, но разоренных войной семей вынуждены были работать - и не гувернантками, что допускалось светом, а кем угодно. А те, кто оставались дома, сами себя обслуживали вместо ушедшей на фронт прислуги.