Ирина Михайловна, боявшаяся оставаться одна, сердилась на него за это. Она, казалось, жила по обязанности, оживая только когда получала письма от сыновей. И если не стояла в очереди и не бежала в убежище, то целыми днями сидела в кресле-качалке у камина и слушала радио о продвижении войск. Особенно тяжело стало, когда немцы приблизились к Москве. Тогда к ноющей тревоге за сыновей, воюющих в Египте, присоединился страх за оставшихся на родине близких. Она потеряла интерес к своим обязанностям. Ксении стало очень грустно дома. Она все больше времени проводила у Люси. Там она чувствовала себя ближе к Чарльзу, мысли о котором не оставляли ее. Она знала наизусть содержание всех его писем, которые он посылал родителям и сестре. Шестым чувством она угадывала, что когда он передавал приветы родным и знакомым, он имел в виду и ее. Откуда у нее была такая уверенность, Ксения не знала и безумно боялась, что её мечты, может быть, всего лишь придуманная ею сказка, о которой главный персонаж ничего не знает!
Шел уже сорок третий год, ситуация на фронте изменилась. Ксения с Люси сидели в саду и рассматривали рисунки Энди. Вдруг прибежала Бэтти - единственная, оставшаяся служанка - и закричала: «Мисс Люси, мисс, посмотрите, кто приехал!»
Девушки помчались в дом и видели Чарльза, пыльного и усталого, в поношенной выгоревшей форме. Одна рука у него была на перевязи, а второй, здоровой, он опирался на стол в холле. Чарльз взглянул на них отрешенно, как будто они не вписывались в ту действительность, в которой он все еще пребывал. В своем сознании он оставался на войне. Среди наполовину затопленных водой окопов, где живые вперемешку с убитыми, где не слышно стона раненых из-за беспрестанного воя снарядов, где сухая одежда и горячая пища - главная мечта жизни, где невозможно себе представить сна без стона умирающих и храпа живущих - эта действительность не оставляла его ни в госпитале, где он провел две недели, ни здесь, в родном доме. Он был еще там, на фронте, в той беспощадной жизни, где человек совершал противоестественные для себя поступки, где мерила дозволенного и чудовищного, справедливого и скотского искажены до немыслимых пределов, а людская оценка поступков и поведения обезображены так, что человек не узнавал самого себя. В этой жуткой, бесчеловечной действительности восприятие обострялось настолько, что многие, не выдержав этого, шли под пули, лишь бы закрыть оголенный нерв сознания, причиняющий невыносимую боль, другие же, защищаясь от нее, тупели, становились одетыми в плоть машинами без чувств и желаний, без прошлого и будущего. Эта поразительная по своей простоте и жесткости война настолько меняла людей, прошедших через нее, что все категории и рамки сдвигались, становились с ног на голову, и необходимо было долгое время, чтобы все представления о жизни и о порядке на Земле и об отношениях между людьми снова встали на свои места. Чарльз еще помнил изумление, которое он испытал в госпитале, когда его тело коснулось простыни на кровати, помнил неземное блаженство от ощущения чистого, вымытого, дышащего тела, от забытого вкуса куриного бульона и оглушающей тишины по ночам. Затем непривычность ступания по ровному полу, хождения по прямой линии, не ограниченной поворотом окопа, умытые лица и главное - смеющиеся глаза. Там, где он был, смеялись только ртом и сотрясались телом, глаза же не могли преодолеть скорби и не меняли своего выражения даже при сильном хохоте.
Девушки остановились, пораженные изменениями, произошедшими с Чарльзом. Это был не тот стеснительный и немного робкий юноша, каким он уходил из дома. У него был такой взгляд, как будто он знал что-то такое важное и глубокое, такое значительное и всепоглощающее, что перекрывало собой всю суету их жизни. У него были глаза человека, который видел смерть.
Заметив их легкое замешательство, Чарльз улыбнулся вымученно и, прокашляв застрявший комок в горле, сказал:
- Простите, что так вас встречаю.
Люси хотела броситься к нему на шею, но ее остановила мысль, что он просто может рухнуть под ее тяжестью.
- Ты был ранен, Чарльз? - спросила она его.
- Да, пустяки, - стараясь держаться браво, ответил он. Но бравады не получилось. Он совсем не был похож на подтянутого Чарльза в отлично сшитом мундире, который чеканил шаг и звонко смеялся, предвкушая свои воинские успехи.
- Да ты же еле стоишь! - ахнула Люси, - пойдем, обопрись на меня.