- Уйди, проклятый, не до игр! - проговорила женщина, заплетающимся спросонья языком, решив, что это очередной клиент, и лягнула крысу.
Однако тварь не так легко было испугать. Крыса, укусив опять, убежала только когда шлюха, проснувшись окончательно, стала бить ее старым башмаком. Нэнси подумала: «Уж лучше канат, - и, встав на придвинутую табуретку, свесилась так, как болтается белье на веревке. -Хоть шляпка не помнется! - подумала девушка, побоявшись снять с себя драгоценный предмет. - Да кабы узелок не обронить!»
В нем были все драгоценности Нэнси: немного денег, ломоть хлеба, шерстяные чулки, связанные из шерсти фермерских овец, подковка на счастье, скованная отцом. Нэнси то висела, то слезала с каната и садилась на табурет. Уснуть в висячем положении было трудно.
- Не обвыкла еще? - спросила ее шлюха снизу. - Споначалу тяжко. Пока не замарана, виси, там не кусают клопы проклятущие. А хошь, я тебе выручалку дам? Лей в глотку, покуда обратно не полезет. Для сна средства крепше нет, - она вытащила из-под матраса бутылку с мутным зельем. - От котов прячу, - показала на спящих рядом забулдыг, - их щас хоть все клопы с города сбегись и кусай - не почешутся! Вот какая выручалка!
- Не, - проговорила Нэнси, - так попробую соснуть.
Утро началось с драки. Злые с перепоя обитатели ночлежки сцеплялись друг с другом по любому пустяку.
- Где мой сапог? - орал скачущий на одной ноге красномордый ночлежник. Он еще не окончательно опустился в своем пристрастии к спиртному, и его одежда смотрелась не такой грязной и ободранной, как у остальных.
- Ты, кривой, я видел, как ты у моего матраса отирался. Ну-ка подымай рубаху.
- А на кой ляд мне один сапог сдался? Я еще и свои не пропил! - защищался щуплый мужичок с бельмом на глазу. При этом он пятился спиной к выходу, норовя поскорее шмыгнуть на улицу.
- У твоих ходилок пасть порвана была, как раз с ентой ноги, я видал. Подымай рубаху, что там, на брюхе прячешь? - не унимался красномордый.
Кривой заторопился к выходу, но споткнулся о чьи-то босые ноги, и чужой сапог вывалился в проход. Красномордый завопил:
- Держи его, держи! - и бросился первым делом к сапогу, пока не уперли.
- Ты что же, тварюга, тут юбки задираешь перед моим котом? - завизжала на знакомую Нэнси старая шлюха. - Я тебе щас твои последние космы облезлые повыдираю!
- Да я чулок поправить! - оправдывалась виновная.
- Ты в сторону своих огрызков поправляй, а моему не свети тут. А то стоит и ходулями сверкает. Ладно бы тело было, как у меня, а то кочерга на двух ухватах с ситом наверху! Аль твои уже на такую кралю и спотыкнуться не хочут? - захохотала обидчица.
Такого знакомая Нэнси не могла стерпеть. С воплем налетела она на беззубую шлюху и вцепилась в ее седые спутанные космы.
- Решето рваное! Сука худая! - орали друг на друга шлюхи под улюлюканье проснувшихся ночлежников.
- Вложи ей! Дери ее! Наподдай! - подбадривали проснувшиеся. Им было все равно, кто победит, главное - зрелище!
Нэнси незаметно выскочила на улицу с мыслями: «Ни в жисть! Ноги моей не будет тута опять!» - затекшие руки и ноги болели при ходьбе, но мысль о почти неистраченных деньгах согревала ее.
Утренний воздух показался ей удивительно свежим после ночлежки. Нэнси жадно вдыхала его, кутаясь в заштопанный платок, который мать повязала ей для тепла. Около каменного корыта-поилки для лошадей стояли проститутки. Нэнси брезгливо покосилась на то, как они умывались в этой лохани. Некоторые из них, пока никто не видит, мыли и интимные места.
«Куда ж идти-то? - задумалась девушка. - к тетке-то, поди, еще рано».
Редкий дымок из труб тянулся вверх. Здесь нечем было топить, люди обогревали жилища своими телами. Запах печеного хлеба доносился из паба. Это приказчик, открыв дверь, расталкивал пьянчуг, которые спали на пороге.
- Пошли, пошли, отсюда. Вон, все ступеньки обгадили, пропойцы. Куда прешь! Закрыты мы! - пихнул он жаждущего пьяницу, который норовил проскочить внутрь.
Дальше по улице съестным не пахло. Здесь были самые дешевые койки, снимаемые несколькими семьями. Хмурые люди, почесываясь, выходили из домов в поисках заработка. Счастливцы на ходу жевали черствые краюхи хлеба. Бедняги не могли себе позволить даже кружку кипятка. Никто ничего не готовил на этой улице. На готовку, так же, как и на отопление, нужны были торф, дрова или в крайнем случае сухой навоз. Здесь это было не по карману. Раздобывшие кусок мяса шли к булочнику, чтобы готовить на его всегда горячей печи. Готовящие в котле студень не возражали, когда в их бульон соседи опускали кровяной пудинг, завязанный в тряпочку. Наваристее будет их собственная еда. По улицам ходили торговцы, продавая кипяток, бульон из костей. Тут же жарились каштаны в круглых жаровнях на ножках. Если везло и мужья приносили деньги, то у детей была горячая пища, а то и просто теплая вода. На этой улице вырастали быстро, и в пять-шесть лет мальчики уже могли искать себе работу на фабриках смазчиками огромных машин. Их маленькие ручки могли пролезть туда, куда не дотягивалась рука взрослого. И если малец шустрый да удачливый, то, глядишь, и вырастет непокалеченным машинами и лишний пенни домой принесет. Нэнси шла и думала, как ей повезло по сравнению с жившими на этой улице, что она родилась в семье кузнеца, у которого был постоянный заработок. Несмотря на бедность, оттого, что было много детей, они все же не нуждались, как здесь. Ей захотелось поскорее уйти отсюда, и она прибавила шаг. Туман опустился и окутал девушку, как молочная пелена. Нэнси казалось, что она плывет, так как она не могла разглядеть своих ботинок. Где-то раздавались голоса, стучали подошвы по камням мостовой, цокали копытами лошади, лаяли собаки. Ориентироваться в таком тумане было очень трудно. Через некоторое время девушка уже не знала, откуда она пришла и в каком направлении центр города.