— А сколько — от сигарет, алкоголя, от опасной езды? — Не сомневаюсь, ответ на этот вопрос заготовлен заранее и повторялся множество раз. — Так что теперь, запретить производство флайеров, чтобы люди перестали в них биться?
— Это ведь не твои слова?
Она успевает сделать несколько шагов вперед, поэтому ей приходится обернуться, чтобы увидеть мое лицо.
— Не мои, — признает. — В свое время я задавала те же вопросы, и мне дали на них исчерпывающие ответы. Со временем я полностью с ними согласилась. Уверена, когда станешь старше, и ты начнешь относиться к этому проще. — Она забирает у меня синерил, бросает под ноги и наступает каблуком, превращая его в пыль, демонстрируя, что он, может, и похож на сапфир, но гораздо более хрупкий. — Пойдем.
Изабелла отворачивается и продолжает движение, ускоряя шаг. Приходится следовать за ней.
***
Забой, как назвала это место Изабелла, гораздо больше, чем я его себе представлял, — больше дядюшкиного загородного поместья. И здесь много людей, очень. Одни работают кирками и какими-то молоточками, другие грузят добытое на вагонетки.
Замираю у выхода с раскрытым ртом.
— Это же прошлый век, — шепчу.
Изабелла безразлично пожимает плечом.
— Камни хрупкие. Та аппаратура, которую получилось закупить, не вызывая вопросов, не справилась. Так что вручную — единственный способ.
Все еще часто моргаю, не веря своим глазам. И мои друзья здесь? Ди где-то тут орудует… киркой?
— Женщины тоже здесь? — спрашиваю, потому что пока не вижу ни одной.
— Есть парочка, — охотно отвечает Изабелла, — но там такие женщины… покрупнее и повыносливее некоторых мужчин. Остальные наверху в бараках — стирка, готовка, уборка.
Не удивлюсь, если стирают они тоже вручную, а вместо мыла используют песок.
Ладно, пусть даже песок, но мне все равно становится легче при мысли, что Ди где-то наверху, а не здесь. Нужно выбираться, во что бы то ни стало, выбираться.
Ловлю на себе пристальный взгляд Изабеллы, вопросительно приподнимаю брови.
— Я могу тебя оставить? Мне надо переговорить с моими парнями. — Да, вижу, охраны в черной форме тут не меньше, чем работников.
Пожимаю плечами.
— Конечно.
— И не бойся, — добавляет, — тебя никто не тронет, иначе им не сносить головы, тут все смирные.
— Это же люди, — говорю сквозь зубы.
— Люди, — соглашается Изабелла. — Но им не повезло, и теперь они здесь, а жить хочется всем. Хорошо работают — хорошо едят. — Она, как ей кажется, ласково гладит меня по плечу и отходит. Меня передергивает.
Стоит ей отдалиться, даже воздух становится свежее.
Вижу, как она подходит к группе охранников и указывает на меня, что-то объясняет, должно быть, что я хрупкий, как синерил, и меня следует беречь.
Медленно прохожу мимо работающих людей. Все в грязи с головы до ног, покрыты синей пылью и обычной, и всех я вижу впервые.
Где же они?
Наконец замечаю знакомую фигуру. Джонатан! Бросаюсь к нему чуть ли не бегом.
— Капитан! — окликаю. Я чертовски рад его видеть.
Он как раз грузит синерил в вагонетку и стоит к ней лицом, не видит меня. Но слышит прекрасно — его спина каменеет. Роу поворачивается ко мне не спеша, будто в замедленной съемке, замираю, вглядываюсь в его перепачканное пылью лицо, пытаясь прочесть выражение.
А потом падаю.
Движение капитана и его удар мне в челюсть не столько стремительны, сколько я совершенно их не ожидаю.
Охрана тут же бросается к нам. Вскакиваю на ноги как раз в тот момент, когда двое самых быстрых заламывают Джонатану руки.
— Стойте, стойте! — кричу, перебарывая желание схватиться за челюсть (больно, черт!). — Я просто подвернул ногу, сам упал!
Оглядываюсь, но, слава богу, не вижу Изабеллы, значит, и она меня. Отлично.
Охранники замирают, смотрят с недоверием.
— Парни, чистой воды недоразумение, — заверяю, пытаясь улыбаться, но это все-таки больно.
Ничего не выходит — мне не верят.
Ладно, решаю зайти с другой стороны.
— Вы хотите, чтобы Изабелла спустила с вас шкуру за то, что недоглядели? Давайте забудем, и у всех будет меньше проблем, а? — Прикладываю ладонь к груди. — Я вас не сдам, честное слово.