У-у-у, говорили же мне сначала думать, а потом делать.
— Только со мной, — сдаюсь. — Обещаешь?
Гай интенсивно кивает.
— Пойдем, — подгоняю, — пока нас не завернули.
— Может, угоним флайер? — с энтузиазмом предлагает мальчик.
Ну, все, я пробудил спящий вулкан. Спасайся, кто может.
— А пока мы будем его угонять, нас поймают и вызовут Изабеллу, — усмехаюсь.
Гай мгновенно сникает.
— Да я что? Пешком так пешком.
— Дойдем, — утешаю. — Мы же никуда не торопимся.
— Ладно, — с готовностью соглашается мальчик и спешит вперед.
Для него это — небывалое приключение, а куда идти, уже не имеет принципиального значения.
Глава 26
— Ну как… — рассказывает Гай о своем отце. — Я вроде бы его помню, а вроде и нет. Многое «помню» с маминых слов, во что играли, что делали. Голос его запомнил, как говорил: «Сын, а, сын, иди-ка сюда». И руки почему-то помню. У него пальцы были много раз переломанные, поэтому кривые. А лицо вспомнить сам не могу, только по фото.
Идем рядом, ежась от ветра, на открытом пространстве он свирепствует ничуть не меньше, чем на крыше. Втягиваю голову в плечи, пытаясь спрятаться за воротник, который гораздо ниже, чем хотелось бы. Гаю повезло больше — у него куртка с капюшоном, он натянул его по самый нос и идет, глядя под ноги, руки в карманах.
— А ты? — спрашивает. — Сколько тебе было, когда умер твой отец?
— Тоже пять.
— Вот это совпадение! — поражается мальчик, на его губах появляется улыбка — его радует тот факт, что у нас так много общего.
Он задирает голову, и ветер срывает с нее капюшон. Протягиваю руку и возвращаю его на место — простынет еще из-за нашей вылазки. Изабелла тогда меня заживо сожрет и в данном случае будет права.
Но Гай снова высовывается из-под капюшона, только на этот раз держит его обеими руками, оглядывается вокруг.
— Мы что, идем в шахту? — Вскидывает на меня изумленные глаза. — Мама же категорически запретила.
— Не-а, — утешаю. — Мы не туда, мы в барак к рабочим.
На лице Гая отражается работа мысли. Потом он морщит нос.
— А чего там интересного? Ладно в шахте, там же под землей, а тут что?
— У меня там друзья.
— Друзья?! — ахает, и мне снова приходится натягивать ему на голову улетевший капюшон.
Не нравится мне это удивление. Что там Изабелла ему наплела?
— Ну да, — говорю. — А что тебя так удивляет?
— Ну-у, — протягивает, — рабочие, они же все преступники.
Врастаю в глину как вкопанный. Гай тоже останавливается, недоуменно поворачивается ко мне.
— Это ты с чего взял?.. Тьфу ты, черт! — Ветер бросает в лицо облако пыли, мелкие камешки и какие-то ветки, приходится отплевываться.
— Как — с каких? — не понимает Гай, мы словно говорим на разных языках. — На рудниках работают преступники, чтобы искупить свою вину перед обществом.
Хочется зло выругаться. Сдерживаюсь, только уточняю:
— Это тебе мама сказала?
Гай растерянно кивает, отчего выпускает из одной руки капюшон и торопливо ловит его.
— Это все знают, — отвечает.
Отличная версия для ребенка. Теперь понятно, почему он был так удивлен, когда в первый день я использовал слово «рабы».
— Ладно, пойдем. — Срываюсь с места и тяну мальчишку за собой.
Мне нужно придумать план побега, вытащить своих друзей, а потом навсегда смотаться отсюда. Кто я такой, чтобы подвергать сомнению слова матери в глазах ребенка?
— Погоди! — Вырывается. — Объясни! Это неправда?
Это не просто неправда, а самая циничная ложь, которую я когда-либо слышал.
Молчу, кусаю губы, не зная, что сказать.
Гай мстительно прищуривается.
— Если ты не скажешь, я спрошу маму!
Вот поганец. Спросит мать, а она поинтересуется, с чего вдруг такие речи. Он мне Изабеллой угрожает!
— Не знаю, — говорю, снова хватая его под руку и таща за собой (не хватало еще долго стоять на одном месте, пока на нас не обратят внимания), — может, там и есть преступники, но рудники не тюрьма.