— Сейчас ты пойдешь и поешь! А потом соберешь все как было! — И не думает отпускать, тащит вниз по лестнице.
— Больно! — воплю изо всех сил.
Шумовой эффект срабатывает, Эсме ослабляет хватку. Вырываюсь, запрыгиваю на перила и качусь вниз. Прыжок, кувырок, приземление.
Няня тоже спускается, торопится, от этого у нее на лбу выступает испарина, а лицо становится цветом со спелый томат.
— Ой, — наконец пугаюсь. А вдруг у Эсме здоровье слабое?
А в следующее мгновенье, мне на щеку обрушивается ее раскрытая ладонь. Удар настолько сильный, что не могу удержаться на ногах и падаю носом к ее пушистым леопардовым тапкам.
От боли выступают слезы. Часто моргаю, чтобы не разреветься, как девчонка.
Слышу хлопок над головой, похоже, будто кто-то громко хлопнул в ладоши. Становлюсь на четвереньки, потом усаживаюсь на пол и задираю голову — надо мной мертвенно бледная Эсме и Морган, перехватившая ее руку уже в полете для следующего удара. И когда успела войти?
Пальцы Миранды крепко сжаты и прямо-таки впиваются в мясистую руку няни. Наверно, синяки останутся…
— Лаки, встань, — командует Морган.
Быстро поднимаюсь на ноги. Шмыгаю носом.
Миранда выпускает руку Эсме и отряхивает ладонь о ладонь, будто потрогала что-то грязное.
— Вон, — произносит ледяным тоном. — Расчет получите завтра. Не волнуйтесь, все отработанные дни будут оплачены.
— А как же?.. — начинает няня и прерывается под пристальным взглядом Миранды, опускает голову. — Я поняла. Сейчас соберу вещи.
— И побыстрее, будьте любезны.
Эсме исчезает на лестнице, по-прежнему не поднимая головы. Смотрю ей вслед.
— Не надо было ее увольнять из-за меня, — говорю, — вдруг ей очень нужна эта работа.
Морган хмыкает над моей головой, потом присаживается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Кладет ладони мне на плечи.
— Лаки, послушай меня, — говорит негромко (попробуй не послушай), — я уволила Эсме не из-за тебя, а потому что она превысила данные ей полномочия. Понимаешь, что это значит?
Смутно. Наверное, ответ ясен по моему лицу.
Миранда вздыхает.
— Няня не имеет права бить ребенка, — поясняет. — Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Так понятно? — Киваю. — Поэтому в ее увольнении ты не виноват.
Но в том, что довел ее до бешенства, точно ведь виноват.
Закусываю губу, а потом быстро, пока не передумал, признаюсь:
— Я стащил тостер и разобрал его.
Морган закатывает глаза.
— Опять?
— Ага. Мне сейчас стыдно, — говорю. Мне правда очень стыдно, а это бывает редко.
— Хорошо хоть стыдно, — вздыхает Миранда.
Встает, но одна рука остается на моем плече. Притягивает меня к своему боку, и так и идем на кухню.
— Запомни, — очень серьезно произносит Морган, — никто не имеет право поднимать на тебя руку. Никто.
Тут же возражаю.
— А сержант Ригз говорит, что меня много еще кто захочет отколотить, и я должен уметь защищаться и давать сдачи.
Морган усмехается и крепче прижимает меня к себе.
— С твоим-то характером — еще как захотят… — Становится серьезной. — Но, во-первых, ровесникам можно давать сдачи, а взрослые бить детей не должны. И тягаться тебе с ними не нужно.
— Я уже не ребенок! — Возмущенно вскидываю голову.
— Ага, конечно, — смеется и треплет меня по волосам.
Обижаюсь и дуюсь целых полминуты.
— А во-вторых?
— М?
— Ты сказала: «во-первых». А во-вторых?
— Все-то ты помнишь, — ворчит Миранда. — А во-вторых, если женщина дала тебе пощечину, вынеси урок, а не бей в ответ.
Шмыгаю носом, невыплаканные слезы все еще стоят в горле.
— Я не собирался ее бить.
Морган вздыхает.
— А я собиралась.
— Что? — Задираю голову вверх, чтобы иметь возможность видеть ее лицо.
— Ничего. Поищем тебе новую няню, говорю.
Теперь вздыхаю я.