Да она уже пила!
Изабелла ставит бутылку и стаканы на прикроватную тумбочку, берет стул, поворачивает его задом наперед и садится, сложив руки на спинке. Поднимает голову.
— Ну, чего стоишь? Присаживайся.
Она не просто пила, а немало.
Сажусь на кровать, а Изабелла наливает по четверти стакана.
— Выпьем за встречу? — приподнимает свой.
Ее поведение настолько неожиданно, что соглашаюсь:
— Выпьем.
Она протягивает мне стакан и вдруг замирает, не донеся его до моей протянутой руки. Хмурится.
— Тебе ведь можно пить? Ты уже совершеннолетний?
— По законам Лондора — да, — киваю.
— Чертов Лондор, — вздыхает Изабелла, но стакан отдает. — Не смотри на меня так, — морщится. — Знаю я, знаю, что ты уже взрослый. И чтобы пить, и чтобы… — не заканчивает фразы. — Выпьем?
Сама чокается с моим стаканом и залпом выпивает варево Томаса. Снова морщится, но на этот раз от крепости напитка и нетерпеливо смотрит на часы на экране своего коммуникатора.
— Сейчас Мила принесет закуску, — поясняет в ответ на мой недоуменный взгляд.
— Ты решила напиться? — спрашиваю.
— И поговорить, — кивает. — А что делать, если у нас с тобой по-другому не клеится?
Оригинальный материнский прием — напиться вместе с сыном. Что-то Морган ни разу не предлагала мне алкоголь — у нас с ней и так не было проблем с общением.
— Что? — тут же читает по моему лицу. — Не так должна вести себя образцовая мать?
— Это не худший из твоих поступков в роли моей матери, — отвечаю. Раз уж ей хочется поговорить начистоту — пожалуйста.
Наверное, все опять написано у меня на лице.
— Если бы ту дуру сегодня не пристрелили, остальные бы не угомонились, — говорит.
Дуру, значит?
— Ты хоть знаешь, как ее звали? — спрашиваю сквозь зубы.
Пожимает плечами.
— Роза… Розалия… Розарио… Нет, не помню. Смысл? Мы их кремируем. Никаких кладбищ и табличек.
Теперь и я выпиваю залпом.
— Думаешь, я чудовище? — вопрос звучит очень обыденно.
— Иногда, — признаюсь. — Часто, — добавляю, подумав.
В этот момент в дверь стучат. Изабелла собирается встать, но опережаю ее и иду открывать.
На пороге Мила с подносом, на нем — сухарики и какие-то орешки.
— Спасибо, — благодарю, принимая поднос из ее рук.
— Все хорошо? — спрашивает одними губами.
Знал бы я сам, хорошо это или плохо, но мы с Изабеллой впервые разговариваем мирно. Значит, хорошо.
Киваю и закрываю дверь.
Изабелла тут же тянется к орешкам, стоит мне поставить поднос рядом с бутылкой.
— Последняя поставка, — комментирует. — Мои любимые. Ешь, ешь, правда тощий совсем. Еду-то, которую набрал, наверняка выбросил, стоило мне уйти?
— Выбросил, — подтверждаю.
— Упрямый, прямо как он, — вздыхает и снова наливает.
Кто такой «он», и так понятно.
— Гай сказал, у тебя его фото в комнате, — решаюсь, пока она готова говорить, а ее язык развязан алкоголем.
— И тут…
Изабелла тянется к кулону на своей груди, щелчок, и тот открывается. Там действительно фото моего отца, совсем еще молодого. Он и погиб молодым, в двадцать девять лет, но тут Александр Тайлер еще совсем мальчишка.
— А не много ли его спустя столько лет? — спрашиваю, когда справляюсь с шоком и обретаю дар речи.
— Много, — соглашается, — теперь, когда есть ты, в изображениях нет смысла. Ты — его точная копия.
Нервно смеюсь.
— Надеюсь, ты не заставишь меня перекраситься в брюнета? — И не повесишь на стену…
Изабелла хмыкает.
— Может, я и чудовище, но не идиотка. — А потом дергает цепочку на своей шее, та рвется удивительно легко, и вот кулон уже на раскрытой ладони. — На, возьми. У тебя-то с собой и фото его нет.
Беру, скорее, на автомате. Как любой ребенок, я любил своего отца и уважаю его память, но я не настолько сентиментален, чтобы таскать с собой его фото — это не улучшит мою память.