На этот раз хмыкнули все. Ирсиан сейчас выглядел, словно типичный профессор, рассказывающий своим студентам какую-нибудь жуткую теорему в простых словах. Эдванс не согласно покачал головой, решив возразить молодому коллеге.
— Нет, Ирсиан. Вы не правы, магия — это, прежде всего наука, причем боевая наука. Первые чародеи были обычными людьми, которые почувствовали свою уникальность. Они использовали ее для защиты от диких животных, от врагов. Я вам не говорю же о жрецах племен. Эти сумасшедшие обладали максимум даром приведения. Но в основном это были талантливейшие жулики. А вот настоящие маги использовали свой дар не для предсказания погоды или ловли баранов, а именно для защиты. Магия — это глубочайшая река человеческой мысли, такая же, как биология или математика.
— Но ведь науки рано или поздно начинают приносить людям пользу. Биология помогает выращивать новые сорта, лечить болезни, она становиться неотъемлемой частью общества. Так же как и математика, физика. Люди теперь не представляют жизни без компьютеров, телевидения, без продуктов, выращенных искусственным путем, — парировал Ирсиан, — И магия также находит простое применение в жизни людей. Вы видели, что они все больше прибегают к услугам охранных заклинаний, пренебрегая замками. Что они лечатся магией, покупают кулоны для своих нужд. Да и, разве, не ваша конфедерация продает огромными партиями все колдовские достижения для бытовых нужд простых граждан?
— Да, но все равно это наука. И простой человек не может в полной мере сжиться с ней. Ну, сами посудите, ведь не все делают технику. Не все разбираются в медицине. Они только пользуются плодами других, — лицо Эдванса покраснело. Он явно находился в возбуждении. Мы с Клен обменялись выразительными взглядами, одновременно решив, что пора с этим безобразием кончать. Время уже перевалило за полночь. Завтра нам надо было продолжать путь, и я не очень-то хотела, чтобы весь день прошел в зевании.
— Ладно, мальчики, угомонитесь, — разводя в стороны руки в знак примирения, сказала подружка, — самое главное, я считаю, чтобы магия приносила пользу, а не была пустым и ненужным горшком. Золотым, с прекрасной формой, дорогими каменьями, но абсолютно бесполезным. Лучше пусть она будет обычной незаменимой в хозяйстве глиняной кринкой.
— Да, и, вообще, какие у нас планы на завтра? — я вмешалась в полемику двух колдунов. Ирсиан пожал плечами, переведя недвусмысленный взгляд на Тертена. Парень в ответ поднял глаза с таким видом, словно только что услышал нас. Ясно было, что вопроса он или не понял, или еще не проникся всей его глубиной. Начальник охраны опять явно о чем-то глубоко задумался.
— Терт, — окликнула его Клен, пытаясь найти в лице командира хоть какие-то признаки присутствия на этой земле, а не где-то в заоблачных далях.
— Планы, — рассеяно полу переспросил, полу повторил Тертен, — да, собственно, как всегда. Завтра, по всем моим расчетам мы должны быть перед перевалом. К сожалению, путь на коврах продолжить мы не сможем…
— Почему? — удивилась я.
— Дело в том, что ковры работают на принципе заговоренных нитей. Понимаешь, в них вплетены ниточки, на которые наложены телепатические и левитационные заклинания. Если бы весь ковер был соткан из них, никакой энергии на поддержание заклинаний не хватило бы. Но, даже того магического излучения, что они выделяют в рабочем режиме достаточно, чтобы нас могли засечь веистали. Мы и так опасно приблизились к ним. Еще несколько километров, и мы оказались бы в зоне, пригодной для нашего обнаружения, — вместо друга пояснил Ирсиан.
— Так что в ближайшее время надо забыть о том, что такое здоровые плечи, шея и ноги. Придется тащить все наши вещи на себе. Конечно, я не стану мучить девушек и навешивать на них горы сумок, — издевательски ухмыльнулся Тертен, — но не думайте, что у вас будут силы на лишнее любование природой.
— Ясно, — мрачно протянула я. Только этого мне сейчас и не хватало. Я оглядела каменистую тропу, ведущую в сторону перевала, мысленно ужаснулась, но спорить не стала. Значит, Мелитриса, тебе, наконец-то можно будет вернуться к джинсам и кроссовкам. А то эти бесконечные юбки и туфли на каблуке начинали вгонять в тоску. Конечно, этот факт несколько утешал, но как только я представляла себе, что придется тащить несколько килограмм по извилистой, неровной дороге, да еще и вверх, мне становилось тоскливо.
Как это и бывает всегда не во время, морфей ушел в неизвестном направлении, оставив меня с глухими стенаниями переворачиваться на узком ложе в палатке. Никаких жутких, тревожащих раздумий в голове не было. Насекомые тоже не мешали спать, но у меня сложилось стойкое ощущение, что Ирсиан положил в еду растаивающее нервы лекарство. Я устало пялилась в темноту брезентового потолка. Клен по привычке давно уже заснула. Так что и поговорить было не с кем. Снаружи еще горел костер, но перспектива сидеть около него в одиночестве меня как-то не прельщала. Пролежав еще минут сорок и утвердившись в том, что сон в ближайшее время возвращаться не собирается, я избрала хоть какой-то живой огонь бездушной тишине палатки. Правда, в глубине сознания билась какая-то подозрительная мыслишка. Последний раз, когда мне также не спалось, уйти от разговора не удалось. Вот и сейчас, вылезши наружу, я почти не удивилась тому, что перед костром сидит Тертен. Парень вдумчиво и внимательно читал какой-то листок. При более ближайшем рассмотрении он оказался моим стихом. Я немало удивилась этому факту, но все же решилась, присаживаясь рядом с приятелем на ковер. На сей раз, я не очень жаждала встречи с кем-то. Точнее, боясь себе даже в этом признаться, я не жаждала встречи именно с Тертеном. И в то же самое время мне надо было увидеть его еще раз, один на один, понять что-то важное для себя.
— Садись ближе, — не отрывая глаз от написанного, распорядился парень, и, словно оправдываясь, добавил, — ночи в горах холодные, а ты очень легко одета.
Я по привычке осмотрела свою просторную майку без рукавов и короткие штаны. Как ни странно, но холода я не чувствовала. От костра исходило такое приятное дуновение, что даже после прохладной палатки здесь казалось теплее. Но почему-то я подчинилась. Сознательно или бессознательно, я тянулась к Тертену. Причем, поймав себя на мысли, что делаю это почти с самого начала нашего путешествия, все равно присела поближе. Он молчал, я тоже. Потом он словно ожил, повернулся ко мне, наконец, сказав первую фразу:
— Я тут думаю о переводе твоего стиха. Почти половину перевел. Мне кажется, но из него бы вышла даже песня, как тебе кажется?
— Не знаю, — честное пожимание плечами. Я, и правда, не знала. Я не умела сочинять музыку. Стихи были мне ближе. В песне они бы звучали в определенном контексте, к которому бы невольно прислушивался. Музыка не дала бы возможность прочесть стих именно так, как хотелось. Тертен, заметив мое замешательство, аккуратно снял свою теплую кофту, набрасывая ее мне на плечи.
— Я не хочу, чтобы ты подхватывала простуду, — сообщил он, улыбаясь, — и, кстати, скажи, о ком этот стих?
— Об орле, — пытаясь скрыть истинную подоплеку, соврала я, — там же написано. Орел — это олицетворение сильных духом людей, которые кажутся неспособными на выражение своих чувств, строгих, но в душе более глубоких ранимых, чем они хотят казаться внешне.
Похоже, Тертен не поверил. Точнее, поверил, но явно почувствовал, что тут есть еще что-то. Я не врала, я не договаривала. Мне показалось странным рассказывать ему все. Это как-то неправильно. Словно рисуешь тайно с кого-то портрет, а потом показываешь его. Мало ли, как человек отнесется к этому? Ему может не понравиться, он может обидеться. Мне не хотелось раскрывать все карты перед приятелем. Вдруг, понадобиться лишний козырь в рукаве? Тертен смотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и откровенно поставил вопрос ребром:
— Кого ты имела в виду? Только не говори, что это собирательный образ.