А какую луну назад случилось что-то. Может, поссорился Рэми с местным арханом, может, натворил что-то, почему Рэми из родной деревни бежать пришлось, Варине не говорили. И явился к ним Рэми едва живой, с трудом оклемался, а потом часто шушукался о чем-то с братом, Гаарсом, и ходил какой-то странный, задумчивый. Будто носил на плечах огромную ношу. А позднее Гаарс сказал, что Рэми в их род вошел… вот так просто они стали кровниками… просто ли?
Рэми казался гордым лебедем среди простых гусей, ему бы арханом родиться, гордым своей кровью, наверное, такой бы правил иначе, чем некоторые, с умом и достоинством… но боги жестоки и родился этот лебедь посреди обычного гусятника.
Не выдерживая ожидания, Варина взобралась на стену. Слепила белизной, переливалась серыми тенями под стенами равнина. Медленно продвигалась по змее тракта очередь из саней. Быстро спрыгивали с козел возничие, бежали к будке дозорных, подавали какие-то там бумаги, платили за въезд в город, за томившийся в санях товар. Что-то кричали ожидавшие товар купцы, ссорились, грозились, орали на возниц, с подозрением осматривая обледеневшие мешки. И вновь двигались к воротам новые сани, и вновь шуршали в замерзших пальцах бумаги, и вновь сыпались в шкатулку монеты…
Подбегавшие прислужники отвозили сани в специально для этого поставленные возле ворот сараи, наскоро меняли их на повозки: на расчищенных городских улицах саням не проехать.
Ругались дозорные и купцы, споря о налогах. Кричали приветственно лавочники, встречая товар. Ожидали подношений богам сидевшие в стороне жрецы в разноцветных балахонах.
Много серебра и меди оставляли богу торговли Вархе и его смешливому брату, Ирае, покровителю путешественников. Быстро наполнялась монетами чаша у ног облаченного в золотистые одежды жреца бога удачи Хея. Доставалось неплохо и богине плодородия — матери Эйме. Но чаще всего люди подходили к жрецу черного Айде, бога смерти, потому что смерти подвластны все: и богатые, и бедные. И даже Варина, уставшая, одуревшая от страха, кинула в деревянную чашу пару монеток: «Смилуйся, о Айде! Не забирай Гаарса…»
Жрец не слышал бесшумной молитвы, но на миг вырвался из сонного оцепенения, кивнул Варине и прочертил в воздухе благословляющий знак. Может, обойдется, и боги услышат? Пожалуйста, пусть они услышат…
Внезапно почувствовав озноб, Варина запахнулась в шерстяной платок и устало посмотрела ставшие у ворот, крашенные яркой росписью сани. Чуть слышно заржала, обрадовавшись скорому отдыху, каурая лошадка, закашлялся усатый возничий. И улыбнулась вдруг сидевшая в санях тонкая девушка, восторженно улыбнулась, открыто, а широко распахнутые темные глаза ее засверкали счастьем и любопытством. Сидевшая рядом с ней строгая женщина, наверняка, мать, подала какой-то лист бумаги подошедшему дозорному, и возничий спрыгнул на расчищенную мостовую, помогая тонкой девушке сойти с саней. И посмотрел с таким восхищением… будто на редкостный цветок, внезапно оказавшийся в его загрубевших, широких ладонях.
Девушка взглядов возничего не замечала. Она все так же с восторгом рассматривала высокие городские стены, впитывала в себя городскую суету, хруст снега под быстрыми шагами. И вздохнув, будто поняв, что не видать ему этого цветка, возничий развернулся к прислужнику, кинув ему монетку. Затем помог женщинам сгрузить прямо на снег немногочисленные узлы, вежливо поклонился попутчицам и направился к дозорным.
И в тот же миг встрепенулась, смахнула с себя оцепенение Варина. Она узнала, не могла не узнать, и глубокий взгляд девушки, и странную, будто аристократическую выправку женщины, и уже не сомневаясь шагнула вперед.
Она не могла обманываться. И когда темный, спокойный взгляд женщины остановился на Варине, по спине пробежал холодок страха. Разговор с матерью Рэми легким не будет.
В крохотной камере было тепло и сухо. Тюфяк на полу — свеженабит соломой, остывавшая на грубосколоченном столе еда — вкусной и сытной. Наверное, так ее не кормили никогда. И не заботились подобно этому странному мужчине в неприметной одежде.
Она не знала его имени. Она не знала, кто это. Она не знала, почему он принес ей в первый же день теплую и добротную одежду, почему небрежно бросил на тюфяк одеяло, почему оставлял на вечер свечи. И даже, когда она обмолвилась, что умеет читать, принес ей книгу…