— Ты подаришь мне своего телохранителя?
— Одолжу, мой мальчик, — поправил отец. — У тебя трое своих, помнишь? И они тебя тоже ждут…
— Лерин…
— Лерин поплатился за невнимательность, мой сын. В этом нет твоей вины.
Миранис не был уверен. Иначе не было бы так тошно. Но сейчас он хотел спросить совсем о другом.
— Это потому что моя мать была ларийкой?
Отец кивнул.
— И она тоже убивала? — тихо спросил Миранис, отчаянно боясь услышать ответ.
— Нет, она никогда не убивала, — слабо улыбнулся отец. — Ты ничего не понял, мой мальчик. Ты же знаешь, что у меня был старший брат? Никто не думал, что я взойду на трон. И нам был очень нужен союз с Ларией, потому мои родители выбрали для меня в невесты ларийскую принцессу. А в Ларии… оборотни все. Я видел твою мать в ее звериной ипостаси. Она в ней была так же прекрасна, как в человеческой, и полностью контролировала свой разум, так же, как и в человеческой. Только кассийские люди бы не поняли, потому мы это скрывали. Но когда родился ты, мы надеялись, что ты не унаследуешь крови оборотня. И что законы и узы богов Кассии будут сильнее. И лишь после твоего превращения поняли, как ошибались.
— Я почти не помню... как обращался в зверя в первый раз.
— Мы помогли тебе забыть, — ответил отец, — тогда тебя ранил один из дозорных, и ты был напуган больше, чем твои телохранители. Мы думали, что обычных зелий будет достаточно. Но...
Мир прикусил губу. Зелья, значит. И опаивали его, как всегда, не спросив. Впрочем, никогда не спрашивали. Но все удалось исправить, Лерин будет жить, целители поставят его на ноги. И на этот раз все обошлось... на этот раз. А в следующий? Если Мир убьет не телохранителя, которого можно оживить ритуалом, а кого-то другого?
— Оборотень не должен быть убийцей, — будто ответил на его мысли отец. Махнул рукой и темная стена возле кровати начала стремительно светлеть.
Мир отвернулся. Сейчас стена станет зеркалом, а смотреть в глаза собственному отражению так не хотелось.
— Знаешь, когда-то у меня был очень хороший друг, — продолжил отец. — Его звали Алан и лучшего человека, пожалуй, я в жизни не встречал. Более честного и более мудрого, того, кто подарил нам договор с Виссавией и мир с Ларией.
— И что стало с Аланом? — тихо спросил Мир.
— Алан был телохранителем твоей матери и ушел за грань вместе с ней... но у него остался сын. Тоже оборотень. Хочешь его увидеть?
Миранис с удивлением посмотрел на вновь потемневшее зеркало и вздрогнул, не увидев своего отражения: за прозрачной преградой мчалась по темному, укутанному в тени лесу гибкая белоснежная кошка.
— Снежный барс. Тотем моего друга. И вторая ипостась его сына, — сказал отец. — Не наблюдай за ним слишком долго. Это было бы некрасиво...
Но Мир не мог оторваться и смотрел на кошку до самого рассвета. До тех пор, пока огромный зверь не скользнул в открытое настежь окно и не перекинулся человеком. Так запросто. Без злобы в сердце, которая так недавно раздирала Мираниса, без желания разорвать, убить. Красивый, сильный охотник, который людей не трогал. Хотя тоже вкусил ночью крови, всполошив спящего под сиренью зайца. И тоже наслаждался сырым мясом, но от его охоты почему-то не воротило... просто хотелось быть рядом. Бежать по лесу и делать то, что Миранису никогда не разрешали. Быть свободным.
По лесу вместе они не бегали ни разу. Миранис сомневался, что Арман теперь помнил, что когда-то перекидывался зверем. Но сам принц помнил. Смотрел на «идеального» красавца-придворного и видел в нем того же сильного, упрямого зверя, который жил и в нем самом.
Они оба оборотни.
Оба несут тяжесть тайны, за которую в Кассии могли бы убить. Убили бы, если бы узнали. Потому не узнают никогда.
Мир отставил чашу с внезапно разонравившимся вином и поймал испуганный взгляд бледного трактирщика.
— Он нас не узнал? — спросил вдруг Этан, и Миранис удивленно пожал плечами, принявшись за сосиски:
— Под маской магии? Рожанин? Не сходи с ума…
Но и сам не поверил в то, что сказал, потому что в таверне стало вдруг слишком тихо, тревожно, и в дуновении скользнувшего в полуоткрытую дверь сквозняка почувствовался вдруг пряный запах магии. Раньше, чем Мир успел что-то сказать или сделать, вновь распахнулась дверь, и рожане попадали на колени, чуть ли не ударяя лбами в пол, а в дверях показался невозмутимо спокойный Тисмен.