— Не вмешивайтесь. Против этого человека вы бессильны, архан.
Бессилен? Ночные тени чертили линии на потолке, на полу, на стенах. На его сердце. Арман застыл у двери в коридор, слыша глухие звуки ударов, сжимал ладони в кулаки и молился всем богам, которых знал, чтобы это скорее закончилось. И чтобы брат выжил... Потом была тишина и едва слышный плач. И шаги в коридоре.
Когда, не выдержав, Арман распахнул дверь и выбежал наружу, его не останавливали. Свет факелов после темноты казался таким ярким. Брат безвольной куклой повис на руках одного из дозорных, глаза его были широко раскрыты, капали с маленькой ладони темные капли. Арман бросился к Эрру, но его вновь удержали. На этот раз молча. Просто не давая приблизиться, но и не приказывая уходить... И Арман не уходил. Никто бы его не заставил!
Эрра отнесли в комнату для гостей, уложили на кровать. И мачеха, застыв в дверях бледной тенью, впустила внутрь только виссавийских целителей и придержала Армана.
— Погоди, когда они уйдут... Пожалуйста, не спорь!
Арман послушался. Когда дверь за целителями мягко закрылась, сполз по стенке, спрятав лицо в коленях. Он слышал, как Эрр за дверями плакал и что-то кричал, и сам дрожал от бессилия. Боги, уж лучше собственная боль, чем боль брата! А потом крики смолкли, показался в дверях виссавиец, поклонился мачехе и сказал с глубокой грустью в голосе:
— Мальчику нужны целители душ.
— Хотите, чтобы он это забыл? — тихо ответила Астрид. — Не позволю!
Арман не слушал. Ему было неинтересно. Ужом скользнул в дверь, бросился к кровати, туда, где дрожал под одеялом Эрр, прижал к себе укутанного в ткань брата и прохрипел едва слышно:
— Никогда, слышишь, никогда и никому больше не позволю тебя обидеть! Убью ублюдка, что это сделал! Жизнь положу, а все равно убью!
А Эрр вдруг одним движением вырвался из вороха одеял, прижался к брату и заплакал так сильно, как не плакал, наверное, никогда. Но все равно шептал и шептал сквозь слезы:
— Не злись. Прошу. Не злись!
— Глупый, не на тебя же злюсь...
— Все равно не злись, он хороший... просто... просто... ему больно, не понимаешь!
Больно?
Арман и сам едва сдерживал слезы, прижимал и прижимал к себе брата, шептал в пахнущие кровью волосы какие-то глупости и клялся, что больше никто и никогда...
И не сдержал тех клятв.
Через несколько седмиц Эрр ушел за грань.
Больше десяти лет прошло, а боль и обида на богов так до конца и не утихли. И знать бы, кто в этом виноват. Видят боги, Арман, наконец-то, отомстит! И, решившись, он взял у подоспевшего слуги ключ и вошел внутрь. В ту самую комнату для гостей, где так давно успокаивал брата.
— Не иди за мной! — приказал Арман, все еще не зная, чего ожидает. Вернее, не осмеливаясь поверить в свои ожидания.
А комната осталась прежней... все так же стелился через окна серый ночной свет, сеткой расчерчивая тени на чисто вымытом полу, все так же стояла у стены кровать с балдахином, на которой когда-то всю ночь просидели они с Эрром. На которой Арман когда-то клялся всем богам, что никогда не даст брата в обиду. Все осталось прежним, кроме Армана. И Эрра тут больше нет и никогда не будет. Боги, дышать же нечем... а Арман думал, что и забыл, что пережил ту давнюю боль, что только раз в году...
— Люди часто дают клятвы, которые не в силах исполнить. Не оборачивайся, Арман, или я исчезну.
Арман вздрогнул, мысленно собравшись. И все же гость тут. Ждет, как и обещал. Еще и маг, да, скорее всего, высший, иначе в охраняемый магией дом бы не пробрался, потому Арман не стал рисковать и послушался. Лучше умерить любопытство, чем обрывать этот разговор. А разговор, наверное, будет важным... Потому что собеседник знает слишком много, и потому что Арман никогда и никому не рассказывал о той ночи.
— Откуда ты знаешь обо мне и Эрре? Почему так легко проникаешь через щиты и читаешь мои мысли?
— Потому что ты сам мне это позволяешь.
— Я? — удивился Арман.
После смерти Эрра заглянуть за свои щиты он не позволял никому. Так что маг врет... или же не врет? Опять дико захотелось обернуться, но Арман сдержался. Сдержался остатками воли, ведь в его жизни было всего две слабости. Миранис и... Эрр. И вторая слабость, оказывается, до сих пор сильнее.