И тепло как-то было на душе, и временами казалось, что не стоит Рэми на носу лодки, а сидит рядом, прижимая к плащу, пахнущему жасмином, целуя в макушку. Она даже чувствовала тепло его тела, растворялась в его нежности. И вдруг вздрагивала, понимая, что все это не наяву, а лишь в ее мечтах. Хоть и сладостны те мечты...
В такие мгновения Рэми, будто чувствуя, отрывал взгляд от озера и смотрел на Аланну. Улыбался. Тепло, искренне, как давно не умеют улыбаться при дворе. И в тот же миг сомнения куда-то уходили и на душе становилось спокойно. Пусть Рэми всегда вежлив и молчалив, но он ее любит. Ведь любит же, она знала!
А потом Рэми отвозил ее на островок, поросший столетними дубами. Помогал сойти на берег, чуть сжимая ее пальцы в жесткой от работы ладони. Прятал лодку в мягко шелестевшем рогозе, привязывал к березе, растущей у берега.
Пока он возился с суденышком, Аланна собирала созревшую за день малину. Нагретые солнцем крупные ягоды казались необычно вкусными, но стоило Рэми управиться с лодкой, как Аланна забывала о ягодах. Обо всем забывала.
Ведь не ради ягод ездила она на этот остров, а ради хрипловатого голоса, ради теплого ласкового взгляда, ради красноречивого молчания, за которые отдала бы все на свете... Если бы Рэми не был столь холоден.
Нет, он никогда не отталкивал ни словом, ни жестом. Просто держался всегда подчеркнуто почтительно. Отводил на небольшую полянку под столетним дубом, расстилал на траве плащ, помогая устроиться поудобнее. И каждый день приносил нечто особенное. То крупную чернику, то еще белые внутри лесные орешки, то непонятные на вкус коренья, пропеченные на огне, а то просто домашние пирожки, вкуснее которых Аланна никогда не ела. Потому что все это он подавал ей сам, все так же тепло улыбаясь, все так же купая ее в мягкости своего взгляда. Эти черные глубокие глаза, о которых она грезила с самого детства, были так близко и так далеко, что сердце сжималось от боли.
А потом он опускался рядом на траву, прислонялся спиной к дереву, смотрел в безоблачное небо и начинал говорить. И Аланна растворялась в бархатистом журчании родного голоса и могла до бесконечности слушать его рассказы о лесе, о животных, о деревенских праздниках, о холодных зимних вечерах и историях, рассказанных путниками. Он заново открывал ей мир, который, оказывается, не заканчивался за стенами замка. Этот странный, притягательный мир, куда он отказывался ее забирать.
Было больно.
И о магии они не разговаривали никогда. И о крылатой тени, в последнее время преследовавшей Аланну, тоже не говорили. Как и о том, что Рэми вновь может сорваться.
Но Аланна об этом помнила днем и ночью. Она даже поймала как-то дождливым утром Брэна. Схватила его за руку, затащила за мраморную колону, тихо спросила:
— Понимаешь, насколько высшие хрупки? Они, как люди без кожи — мир носят на своих плечах. Понимаешь, что это не конец?
— Он сильнее, чем вы думаете, архана.
— Почему старшой его защищает?
— Это не моя тайна, — после некоторого раздумья ответил Брэн. — Вы только должны знать, что старшой играет в свои игры...
— Вредит Рэми...
— Никто не в силах навредить Рэми, кроме него самого. Другие поостерегутся.
— Почему? Потому что он высший маг?
— Из-за того, что в нем живет, архана. И вы ведь прекрасно это знаете, не так ли?
Аланна вздрогнула, будто наяву услышав знакомый шум крыльев. А Брэн посмотрел на нее внимательно, глубоко и даже в чем-то сочувствующе.
— Рэми думает, что он вас не достоин... Правда в том, что вряд ли кто-то в этом мире достоин его. Вам будет сложно, моя архана. Вы с ним еще наплачетесь. Если можете сейчас повернуть назад, лучше это сделайте, иначе...
Он не сказал, что будет иначе, но Аланна и не спрашивала. И даже не останавливала его, когда он ушел. И потом не пробовала заговорить снова. Боялась. Потому что и сама чувствовала, что Брэн прав. Но... Повернуть назад уже не могла. Все вспоминала и вспоминала тот мимолетный поцелуй, все таяла в воспоминаниях о его взгляде, о его мягком голосе, о тепле его объятий. Ей это было нужно... Чтобы дышать.