Заметила Рэми и глазастая Лили.
Мягким осенним днем заливал спальню медовый свет, лужицами оседал на полу. И хариба шептала Аланне, что местный заклинатель на диво красив, как младший бог, но больно уж заносчив. В последнее время и вовсе изменился — смотрит странно, будто взглядом пронзает. До самых глубин. Будто все понимает, как высший маг. И в замке появляется редко, а как появляется, так не замечает ни девичьих улыбок, ни женской красоты. Ничего. Как неживой.
— С дозорными водится, вот нос и задирает, — смеялась Лили. — Себя арханом вообразил, а сам обычный рожанин, такой же, как остальные.
Аланна понимала, почему Лили так расходится: редкой красоты хариба всегда получала того, кого хотела. Кроме Рэми. Одной улыбкой, одним движением округлых бедер она соблазняла и сама легко поддавалась соблазну.
Позднее начинались хлопоты: Аланна вновь открывала шкатулку, одаривая плачущую харибу золотом. Куда пойдет это золото, думать не хотелось, но и отдавать харибу во власть жрецов не было сил. А узнай Эдлай, что Лили понесла, и у Аланны не осталось бы выбора.
Каждый раз Лили возвращалась от знахарки бледная, как снег. Каждый раз целовала руки арханы и со слезами клялась — впредь никогда! Но Аланна не верила. Сжимала нервно зубы и вспоминала услышанные в детстве слова виссавийца… Мать, убившая дитя, сама достойна смерти.
Лили убила двоих и должна будет за это заплатить. Либо она, либо ее архана.
И потом вновь, стоя на коленях перед алтарем богини-матери, Аланна тихо плакала. Не Лили убила — она. Именно она не смогла удержать харибы. Одна только фраза: «Никогда не возляжешь ты с мужчиной!» — и не было бы ни изведенных знахаркой детей, ни мук совести. Хариб не может ослушаться архана — узы богов ему не позволят. Но Аланна не могла приказать Лили, подавить ее волю. Может, и зря.
А вот теперь у Лили появился Кай и все вновь повторится. Мерзко. И противно. Но вслух Аланна этого не сказала. У нее не было сил.
— Кай говорит, что Рэми вообще-то парень хороший, — продолжала беззаботно щебетать Лили, расчесывая волосы Аланны. — Только сложно ему пришлось, слишком рано он главой рода стал.
Хариба собрала волосы под сетку и ловко скрепила их шпильками.
— И мать его странная какая-то, говорят, опытная травница. А младшая сестренка... хороша, но тоже больно нос задирает. И на язык остра...
— Может, ей нравится Кай? — спросила Аланна, которой наскучила болтовня Лили.
— Может, — мечтательно ответила хариба. — Только Кай мой. И ничто этого не изменит.
— Если он тебе не надоест, — резко отрезала Аланна. — Как надоел дозорный в столице. А так же сын дворцового пекаря. Лили! Ты же обещала…
— Не знаешь ты, архана, что такое страсть к мужчине, — тихо ответила хариба. — Это когда легче умереть, чем отказаться… Это когда себя теряешь и не хочешь находить. Да, я часто любила… но что за жизнь без любви? И что за любовь, если не можешь коснуться того, кого любишь? Хотя бы на миг?
Аланна замерла, как громом пораженная. Что за любовь? Ее любовь! Вот только… любовь ли?
— А как же Кай? — тихо спросила она, резко оборачиваясь. — Мы ведь… уедем скоро. Не будешь жалеть?
В синих глазах Лили мелькнула печаль.
— Я буду с Каем столько, сколько смогу… Такова наша судьба, архана. Женщина редко остается с тем, кого любит.
— Любишь его?
— Думаю, да.
— Так же, как любила остальных?
— Гораздо сильнее. Думаю, что тех я и не любила вовсе.
— А он тебя?
Лили задумалась. Положила на столик черепаховый гребень и долго молчала, прежде чем мрачно ответить:
— Я надеюсь, что нет. Пусть лучше не любит, не страдает.
— Хочешь я тебя отпущу? — мягко спросила Аланна, забирая со столика хлыст, а с вазы — яблоко, гостинец для Лакомки. — Выйдешь замуж за Кая, детишек ему родишь.
И вздрогнула от внезапного ответа:
— Не хочу. Кай забрал мое сердце, вы — мою душу. Вы даже понять не можете до конца, что сотворил со мной ритуал привязки… И пока вы не прогоните, никуда я не пойду. А даже если прогоните — умру. Любовь к мужчине это важно… но живу я для вас. Другой судьбы не хочу. Не представляю.