— Вот как? — вскинулся Арман. — Мой принц спас мне жизнь, когда мне было пятнадцать. И теперь спасет, если надо будет. Мой принц ненавидит несправедливости и клетки, оттого и страдает. Мой принц таит в себе свободолюбивую душу оборотня, и никогда не сможет жить в неволе. Мой принц станет великим правителем, если ему дадут им стать. Я верю в своего принца. Я знаю своего друга. И будь ты тысячу раз сыном Радона, не тебе, Аши, решать, достоин он жить или нет. Не тому, кто обижен на род повелителя, оттого и судит его так пристрастно.
— Я обижен? — тихо повторил Аши. — Да что ты знаешь?..
— Я знаю лишь одно, — ответил Арман. — Мой друг умирает. И мы тратим время на пустые разговоры. Помоги, если можешь. Если не можешь или не хочешь... уходи! Не мешай нам глупыми обидами. Что бы тебе не сделали предки Мираниса, сам Миранис ни в чем перед тобой не виноват...
Арман и не думал, что Аши, обиженный сын Радона и смертной женщины, послушает. Но полубог промолчал. Пробормотал что-то вроде:
— Как же вы похожи!
Вновь вокруг потемнело, и вновь темноту прошили блестящие нити. Тонкие пальцы Аши плели узор, соединяя, связывая, переплетая. Насыщая. Аши тихо позвал, натянув одну из нитей до предела. И хрупкая нить становилась все ярче, все прочнее, а вокруг нее поддерживающей лозой обвилась другая — гибкая и упругая, слепящая глаза белоснежным сиянием. Белое сияние... Цвет вождя Виссавии... Его видела в своих видениях Ниша?
За спиной Армана начал блекнуть огонь вокруг телохранителей, и все вновь засверкало красками, и Аши сказал едва слышно:
— Ты должен понять, Арман. В твоих руках огромная власть. Но не советую тебе ею пользоваться слишком часто. Потому что он упрям. И свободолюбив. И если ты его сломаешь... Я тебя не пощажу. Никого из вас не пощажу.
И вновь вознеслись к самому куполу песнопения жрецов. И заревел, будто услышав, огонь в светильниках, а запах дыма из курильниц стал почти невыносимым. Арман оглянулся, взглядом пытаясь найти Аши, но мага уже в зале не было, а в голове его раздался мягкий голос Ниши:
— Ты должен найти носителя Аши и убить его раньше, чем он встретит Мираниса. Аши опасен и сделает все, чтобы сохранить свою драгоценную свободу. Даже если ему придется заточить душу двенадцатого в цепях, как он уже сделал однажды. Если хочешь, чтобы твой друг был свободен, делай, что я говорю.
Арман выслушал приказ, почтительно поклонился и впервые в жизни засомневался, что прорицательница права. Но промолчал. Ведь приказа телохранителя он ослушаться не мог.
— Что же ты наделал, Миранис, — прошептал Арман, выходя из ритуального зала. — Скольких ты еще погубишь, прежде чем образумишься?
Убить носителя раньше, чем он встретит Мираниса?
А, может, этим двоим все же неплохо было бы встретиться?..
Арман уже ничего не знал. Чуть позднее он оставил Искру в руках восторженного храмового прислужника и медленно поднялся по ступенькам. Огромный храм из темно-синего, пронизанного жилками силы камня, тихо спал. В главном зале горели лазуритовые светильники, стелился по полу ярко-синий туман, а взгляд статуи Радона, как и всегда, были ласков и приветлив.
Арман опустился перед статуей на колени, положил у ее стоп золотой браслет. Последнее, что осталось у него от матери. Но при такой просьбе жертва должна быть тоже соответствующая. Склонил покорно голову, тихо прошептал:
— Помоги принцу вернуться домой. А его спасителю найти свою дорогу.
И показалось на миг, что напряглись нити судеб, и Радон милостиво улыбнулся. Услышал. Дайте боги, чтобы услышал.
А за колонной наблюдал за Арманом ученик верховного жреца. И когда дозорный ушел, подошел к статуе, повертел браслет в пальцах и тихо сказал:
— Наконец-то ты возвращаешься домой, сын Радона.
***
Боль была везде: она плыла по жилам, вторгалась в легкие, раздирала болевшее от крика горло. Она рвала на мелкие лоскуты мышцы и вгрызалась в сердце. Она плавила в огне, собирала по кусочкам и вновь бросала в бушующее пламя. А грань была так близко! Светилась ровным белоснежным светом, обещала прохладу. Всего шаг. Так почему же, боги, вы не даете сделать этого шага?!
— Еще рано, — шептал на ухо тихий голос.