Какое рано, ради богов?! Миранис вновь рвался к грани, и его вновь останавливали. Держали крепко, издевались. И вновь с головой окунали в омут боли, и вновь пускали лаву по жилам. И так бесконечно!
А потом пламя вдруг утихло. Тонким одеялом устлало обоженную землю, ластилось к босым стопам шедшего по огню человека.
— Иди ко мне, Мир, — позвал незнакомец, и темные глаза его блеснули легкой издевкой. — Иди...
И Мир пополз по проклятому огню, обжигая колени и ладони. Шаг, еще шаг... А незнакомец был все так же далеко. И Мир встал, пошел сначала, а потом побежал, ничего не желая сильнее, чем добраться до этого урода и придушить! Потому что Мир узнал этот ненавистный голос, проклял его:
— Еще рано!
А незнакомец все равно был слишком далеко. И огонь вдруг погас, а вокруг мягкой гладью раскинулось лесное озеро. И Мир с головой окунулся в воду, наслаждаясь ее прохладой, и забыл... И о странном незнакомце. И о себе. И о близкой недавно грани...
Он спал, наслаждаясь светлым сновидением. Он глядел на огромное поле, усыпанное пятнами ромашек. Чувствовал в волосах прохладный ветер, слышал, как заливались в вышине жаворонки.
— Красиво, правда?
Мир обернулся и увидел того же незнакомца, что недавно тревожил его видение. Только злости на него больше не осталось. Лишь окутавший душу безмерный покой. А незнакомец-то совсем молод. Темные волосы, мягкий и в то же время упрямый взгляд черных глаз и спавшее во взгляде белоснежное сияние.
Откуда белое? Маги в Кассии светятся ярко-синим. Виссавийские целители — зеленым. Белым же... Мысль пришла и ушла, будто спугнутая чужой волей. Незнакомый юноша сел на траву и сказал:
— За дары положено благодарить, Мир. Ты же ими так бездумно разбрасываешься.
— О каких дарах ты говоришь?
— О твоих телохранителях. О даре богов носителям души двенадцатого. О тех, кого ты предаешь раз за разом.
— Мои телохранители тебя не касаются, маг! Они должны мне служить, и они служат.
— Их служение — это любовь. Любить такого как ты — слишком больно, — ответил юноша. — И потому он больше не будет тебя любить.
Что за "он", ради богов? О какой любви этот мальчишка бредит?
А мальчишка вдруг пропал. А ветер все так качал море ромашек. Только покоя в душе Мираниса больше не было. И терзало почему-то сердце сомнение.
Мир очнулся поздней ночью, когда в окна заглядывала полная луна... Обычно в полнолуние он изнывал от тоски, от желания перекинуться зверем, но теперь был так слаб, что даже двигаться не хотелось. И дышать не хотелось. А еще нестерпимо тянуло болью бок, так нестерпимо, как не болело никогда. Ведь обычно его раны исцелялись сразу, раньше, чем приходила боль. А теперь в огне полыхало, казалось, все, будто Мираниса жарили на вертеле, медленно переворачивая с бочка на бочок. И хотелось рвать и метать от боли, а так же оторвать головы всем троим телохранителям.
Где они шляются?!
— Душно как... — прошептал он замку. — Открой окно, бестолочь!
Но «бестолочь» не отозвалась, не коснулась сознания мимолетной лаской. И Миранис вдруг понял, что он не в замке. А в маленькой, ободранной комнатушке с голыми досчатыми стенами, в щели которых проникал танцующий свет. За стенами точно кто-то есть! И Миранис пытался этого кого-то позвать, но зов вышел беспомощным, похожим на хриплый шепот, а бок рванул болью так, что повторять попытку расхотелось.
Но, как ни странно, его услышали. Открылась скрипучая дверь и внутрь заглянула чумазая мальчишеская мордашка.
— Дядя, ты живой? — тихо спросил мальчик, которому наверняка еще было не больше пяти зим.
— Живой, — едва слышно ответил Мир.
Несомненно. У мертвого так не болит. И охота повернуться, лечь удобнее, авось боль приутихнет, но Миранис знал, что хрен поможет. А стонать перед мальцом не хотелось. Мужик он или нет, в конце концов?
— Жаль, что не уже... мама говолит, что сколо, — сказал вдруг мальчик. — Никогда не видел мелтвого алхана...
Скоро что?
Да мать твою ж так! Не дождетесь!
— А живого видел? — огрызнулся Миранис.
Надо же, разговаривать не так и больно, если осмелеть и разозлиться.
— Живых тут полно...