Как друга Аланна его и любила.
А как будущего мужа? Об этом думать не хотелось. И на брачном ложе ей представлялся совсем другой. И иные поцелуи тревожили сны ночами, и тоска по другому сковывала губы, когда она пыталась выдохнуть вслух запретные желания. Даже после обещания Варнаса Аланна не верила, что это возможно — быть с Рэми. Но и отказаться от него...
— Нет, — ответила Аланна и заглянула в корзину. — Его не за что ненавидеть.
И добавила едва слышно:
— Завтра я еду в Арленар.
Услышал? Нет? Даже бровью ведь не повел?..
Почему ты не понимаешь, ведь сегодня...
А в корзине манила отборная, налитая соком клюква. Но ни клюква, ни погожий денек, ни теплая улыбка Рэми не радовали. Горько было на душе, противно. И хотелось выплеснуть все это из себя, но как? Да и зачем? Кому это поможет?
Она пыталась вслушаться в его слова, в знакомое журчание его голоса. Раньше это успокаивало. А теперь она разбирала отдельные слова, но никак не могла понять смысла. Кажется, Рэми что-то рассказывал о Жерле. Кажется, что-то смешное и интересное. Кажется.
Поняв, что сейчас заплачет, Аланна отвернулась. Украдкой смахнула слезу и попыталась улыбнуться, потянувшись за новой ягодой. Надо выдержать еще немного. Надо запомнить этот день таким: залитым солнцем, счастливым. И спокойным.
Но Рэми будто что-то почувствовал. Голос его стал мягче, чуть задрожал нежностью, и вдруг почудилось, что ее с любовью укутали в мягкое одеяло, укачали на ласковых волнах.
Уходили из души горечь, обида, осталось лишь знакомое до боли бесшабашное счастье. И казалось, что еще чуть-чуть, и она расправит крылья и взлетит... А потом уже и умирать не страшно.
Какая уж разница, что будет завтра, если живет она сейчас? Если ладонь Рэми мягко накрывает ее, осторожно сжимает пальцы. И сердце вдруг пронзает молнией, расцветает яркими красками душа, растекается по груди сладкая истома.
Осмелев, Аланна села чуть ближе. Склонила голову на его плечо, прижавшись щекой к пахнущему жасмином плащу. Сегодня последний их день, сегодня можно все. И Рэми не возражал, но и не двигался, не пытаясь ни оттолкнуть, ни обнять. Аланна глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но уже не могла. Более не сдерживаемые, потекли по щекам горькие слезы, темными пятнами окропив его серую тунику.
Он ни о чем не спрашивал. Лишь на миг напрягся, и Аланна испугалась, что сейчас он ее оттолкнет, как тогда, на озере. Но Рэми лишь вздохнул глубоко и вдруг обнял, прижал к груди, мягко поцеловал в волосы.
А потом начал укачивать, успокаивая, нашептывая ласковые слова. Как он ее называл? Синеглазое солнышко, мое синеглазое солнышко... Когда-то давно это помогло... когда-то этого хватило... Не сейчас... Сейчас ей безумно хотелось чего-то большего, только она и сама не знала чего.
Она прижалась к Рэми еще сильнее, вслушиваясь в его тяжелое дыхание... Прерывистое, как у безнадежно больного. И сердце стучит, как сумасшедшее. Нет, наверное, это кровь в висках... И ладонь его скользит по ее спине, перебирается на бедра, и по напряженной шее стекает капелька пота.
Почему? Она хотела спросить и застыла, встретившись с ним взглядом. Незнакомым. Глубоким и жадным, с пылающим в зрачках синим пламенем. И губы его покраснели, и по щекам разлился странный румянец, и застыла на лбу глубокая складка.
Почему?
Она провела по складке подушечками пальцев, скользнула прикосновениями по его щекам, мягко тронула столь желанные губы. И Рэми поймал ее ладонь, прошептал едва слышно:
— Прекрати.
— Почему?
— Еще немного, и я не выдержу.
— А кто тебя просит выдерживать? — прошептала она ему в губы и, осмелев, коснулась их поцелуем.
А когда поцелуй закончился, Аланна вдруг поняла, что не только она ждала этих прикосновений. И что губы Рэми пахнут спелой смородиной. И они горячие и сухие, оставляют на коже протяжно горящие линии. И ласковые руки его везде, а капельки его пота пьянят сильнее любого вина. И что тело двигается само, изгибаясь ему навстречу, а чужая тяжесть может быть сладостной. И даже боль временами отзывается в сердце радостью.
Не с ней боролся Рэми — с собой боролся. А победила все равно Аланна.