И этому выдр жалко!
— Не выдр, — архан схватил Лиру за волосы, заставил дугой выгнуться от боли и страха. — Но ты разучишься раз и навсегда так думать о моей воспитаннице!
— Пощади! — взмолился Лира, но перед его носом хлопнула дверь, и на плечо легла рука дозорного:
— Ну что же, пойдем, дружок?
И Лира пошел, опустив голову.
И все же боги меня не любят.
***
Ночь томила жарой и духотой липового цвета. Рэми ворочался на кровати, сминал в ногах одеяло, не в силах заснуть до конца. И все плыл и плыл в обрывках странных сновидений: снег, много снега. Со всех сторон сливающаяся с небом белизна равнины...
— Рэми! — звал кто-то другой с его лицом и раскрывал за спиной огромные крылья.
— Рэми! — этот другой протягивал руку, звал, звал. Но Рэми не хотел идти... он видел, как на крыльях начинает поблескивать, течь по ним влага, собираться алыми каплями на ярко-белом снегу.
Кровь! Рэми в ужасе падает на колени, и перед глазами встают лица родителей Эли, перекошенные смертной мукой. И текут по щекам невольные слезы, душа переворачивается, а боль требует выхода.
— Ну же! — другой голос, знакомый до боли, обретающий в одно мгновение имя.
— Ар?
Темно вокруг. И спокойно. Но тянет душу от одиночества, разливается вокруг темная тоска, стекает по шее сожаление капельками пота. О чем он сожалеет? Кто такой Ар?
Тихо поскрипывает металл. Качается в вышине на цепях, купается в густой темноте крылатый. Сломанные крылья, широко раскрытые в ужасе глаза, клубящаяся в них мука, пронзающая душу состраданием.
— Что же ты? — тихо спросил Рэми и вздрогнул, когда упала ему на щеку, покатилась по коже липкая капля. Опять кровь...
Огромный коридор, прорезанный с обеих сторон стеклами. Ласкает белоснежные занавески мягкий ветер. И стоит на коленях перед Рэми этот крылатый, плачет безмолвно... и видение развеивается, а над головой вновь режут слух цепи.
— Аши?
Крылатый вздрагивает от звука своего имени, смотрит на Рэми, и на губах его расцветает вымученная улыбка.
— Ты...
Цепи вдруг рвутся, крылья бьют по воздуху, тихим вздохом пронзает душу тихое:
— Прости... Я больше не могу ждать, мы не можем... — и чужая душа сливается с его собственной, и другая воля — сильная, закаленная веками — истекает внутри чужой болью. Перехватывает дыхание, становится сложно дышать, и вновь возвращает в жизни знакомый и такой родной голос...
— Иди ко мне!
Ар? Ноги сами несут к массивной, вырастающей из темноты двери. И взгляд завороженно скользит по белоснежным рунам, пытаясь узнать незнакомые и знакомые знаки, пальцы сами тянутся к рисунку, повторяя его очертания.
Он знает эту дверь. Каждую ночь, сколько себя помнит, стоит он перед ней и сгорает и от желания ее отрыть, и от страха перед тем, что за ней ждет.
— Спасибо, — мягко шелестит внутри, и чужая душа полностью растворяется в собственной. Мутит... боги, как же мутит!
— Спасибо... Наконец-то ты меня принял...
Принял?!
А где-то вдалеке кто-то тихо смеется:
— Ты мой!
— Я никогда не буду твоим! — кричит Рэми и просыпается.
Рэми повернулся на другой бок, смял в ногах одеяло. Влажные от пота простыни были отвратительно холодными, нестерпимо пахло мокрой тканью. Сон, столь реальный мгновение назад, растворился, сменившись другим — более спокойным.
Рэми протянул руку, провел по обжигающе холодному металлу пальцами, прослеживая узор серебристой руны. Что-то там за дверью укололо нестерпимым отчаянием, позвало и поманило. И отшвырнуло назад, замыкая створку хлестким словом:
— Рано!
И еще одним:
— Беги!
Он сел на кровати, не в силах отдышаться. Катился по спине холодный пот, дрожали руки, и голос, властный и сильный, звенел в ушах песней ужаса.