— Что это за сны? — прохрипел Рэми.
Его каморка была залита лунным светом. Пятнистым ковром лежали на полу тени, покачивались за окном ветви яблонь. Рэми поднялся с твердого ложа, открыл окно пошире, вдохнув пахнущий мокрой травой ветер. Боги, откуда этот сон? И почему внутри все сжалось от напряжения, а мир?..
Рэми поднес к лицу ладонь, посмотрел на свои татуировки, дрожащие на запястье желтым светом. Еще недавно он был простым рожанином, пусть и заклинателем, а после обретения силы чувствовал мир иначе, острее. Но сегодня...
Рэми тихонько вздохнул и сел на кровать, спрятав лицо в ладонях. Ночь особо тревожила и пьянила, а грудь холодило предчувствие беды... Будто что-то очень важное ускользало из пальцев, разлеталось на мелкие осколки и заполняло душу тягучим отчаянием...
— Ты должен выбрать, мальчик мой.
Опять тот голос. Опять тот проклятый голос! Он сводит с ума и бередит душу тревогой.
— Впрочем, за тебя уже выбрали.
Выбрали! За него? Рэми вскочил на ноги и застыл — в ночной глуши биением сердца отозвался топот копыт. Всадник спрыгнул на землю, бросился к двери, ночную тишину разорвал требовательный стук. И спокойная жизнь разлетелась на мелкие осколки.
Пока мать открывала, о чем-то шепталась с гостем, Рэми быстро одевался. Что гость принес беду, сомнений, почему-то, не было. Не было и сомнения в том, кто был тем гостем — ауру учителя Рэми узнал еще с порога, а когда Томас распахнул дверь, застыл на месте, забыв о вопросах...
Теперь он знал, что в нем изменилось за эту ночь, видел учителя насквозь, его страхи, его неуверенность, его боль, липкой слизью проникающие через умело поставленные щиты.
— Рэми, давай собирайся!
Рэми не слышал, шагнув к Томасу. Как он раньше мог быть так слеп? Как мог не понять? Считать Томаса холодным и бесчувственным... Хотя бы на миг поверить в слова, которые заставили его проснуться, или в его мерзкий частенько характер, или в его колючесть, или же...
— Учитель, — прошептал Рэми, положив руку на грудь Томаса и почувствовав, как откликается, бьет упругой волной в пальцы тьма. Улыбнулся едва заметно, потянув тьму на себя, заставив ее остаться на ладони тугим сгустком.
— Рэми? — удивленно спросил Томас, а Рэми лишь стряхнул сгусток с руки, оборачиваясь к окну. — Что ты сделал, мальчик?
— Избавил тебя от вины за глупость твоего отца, — ответил Рэми, сам не зная, откуда пришел этот ответ. — И теперь, когда ты сам себя больше не будешь наказывать, судьба вновь тебе улыбнется.
И завтра повелитель вспомнит об опальном маге, узнает, что Томаса сослали и вспыхнет гневом. И Томаса призовут снова в столицу, чтобы как и другие высшие... Поддерживать жизнь в телохранителях.
Видение пришло и ушло, оставив привкус страха. А Томас подошел вдруг, положил руку на плечо и сказал:
— Спасибо, Рэми, вижу, ты меня все же перерос.
— Я? — ошеломленно обернулся заклинатель.
— Попроси, попроси Аши притушить твою силу. Иначе будешь с ума сходить от чужой боли, целитель судеб.
— Но...
Рэми что-то хотел сказать, спросить, только дверь открылась, и вбежавшая мать сунула в руки сына тяжелую котомку.
— Вот, собрала еды в дорогу. Чего ты ждешь? Эдлай не пощадит!
— Если только не узнает, кто он... — возразил Томас.
И Рэми вновь удивился: мать посмотрела на учителя так, как никогда ни на кого не смотрела — со странной болью и злостью. И почувствовал вдруг то, что чувствовала она — дикий страх. И желание уберечь. Только от кого и от чего?
Но спросить ему опять не позволили.
— Давай, Рэми, — толкнул его к двери Томас. — Эдлай узнал о тебе и Аланне и скачет сюда с отрядом. Если он до тебя доберется, худо будет нам всем. Твоя мать говорила, что у тебя друзья в столице.
— А вы? — обернулся Рэми к матери.
— Твою мать защитим я и Занкл, — перебил его Томас, — тебя мы больше защитить не в силах. Не веришь?
Рэми верил. Он безвольно дал себя вытолкнуть на улицу и остановился, выпустив на ступеньки котомку — перед ним лунный свет ласкал белоснежные крылья, струился по лебединой шее, путался в роскошной, до земли, гриве и красиво очерчивал серебристые копыта. Коня? С крыльями?