— Давно тебя не видела, Арис, — сказала за спиной мать, и конь посмотрел на нее так, что у Рэми дыхание перехватило. Откуда этот упрек и понимание в серебристом взгляде? И протяжные шрамы на белоснежной шкуре?
— Не помнишь меня, Нериан? — тихо спросил конь, и тут же поправился:
— Прости, Рэми.
Он разговаривает?
Но ноги понесли вперед, а удивление пересилил вспыхнувший алой волной гнев.
— Кто посмел тебя избить?
Ирехам лерде, Нериан, ирехам доре…
Откуда же все это? Смутные воспоминания, глухой, ласковый голос в ушах, нестерпимый запах жасмина, дразнящий ноздри. Приоткрытая дверь, из-за которой тянется, стелется по полу белоснежный туман...
Ирехам...
И столько вопросов... почему он не помнит себя до шести лет? Кто этот Ар? Откуда знаком ему Арис? Откуда взялась эта странная сила? Что за выбор, о котором говорил учитель? Откуда этот проклятый крылатый?.. и странная тяжесть в душе?.. столько вопросов... и почему именно сейчас? Почему раньше он не?..
— Прошу, — прошептал конь, уткнувшись мордой в протянутую ладонь. — Хранительница сказала, что нам надо спешить...
Мягкая бархатистость кожи под пальцами. И восхищение: детское, знакомое, ласковое, утопающее в серебристых глазах.
— Кто посмел?
Стук копыт вдалеке. Неважный. Ничего не было важным сейчас, кроме Ариса и его боли...
— Надо идти! — толкнул его мордой в плечо Арис. И наваждение куда-то исчезло, а душу отравленной стрелой прошил страх. Мать, будто почувствовала, что можно и нужно, сунула в руки котомку, обняла порывисто, поцеловала в щеку.
Идти?
Арис поднял белоснежные крылья, обнажая изящную спину и прошептал едва слышно:
— Давай, Рэми.
— Но Аланна...
— Об Аланне позаботиться повелитель, о нас — дозорные, кто позаботиться о тебе? — резко спросила мать.
И сила подсказала, что она права. Но душа... Душа истекала стыдом и болью, будто Рэми кого-то предавал, вскочив на гибкую спину пегаса.
Но думать опять было некогда...
***
В этой спальне не было ничего лишнего: узкая жесткая кровать, сундук у окна, полка, заставленная книгами, а под ней письменный стол и кресло, в котором так удобно сидеть. Думать.
Ночь текла за окнами темным бархатом, ее мрак разгонял свет единственной свечи. Занкл не спал. Он вообще спал мало: с детства мучился бессонницей а даже к ней привык, проводя длинные ночи за книгами, привезенными из столицы. Хоть это ему осталось от давней славы: после того, как Занкл «нечаянно» врезал по морде зарвавшемуся сынку советника, ему пришлось удалиться в провинцию.
«Зря ты осиное гнездо ворошил, — сказал глава северного рода. — За слабость приходится платить. Посидишь у предела, к следующей весне постараюсь тебя вытащить».
Да, Арман никогда снисходительным не был. Но главе рода снисходительным быть и не надо. Пусть лучше будет сильным. А друг наследного принца, несмотря на молодость, был как никто силен, хоть и ходили о «белом» Армане странные слухи. Лариец ведь он, при этом чистый, главой рода стал скорее по случайности, но род при нем поднялся, обогатился, потому Армана уважали. Особенно молодые, как Занкл, что стал Арману даже другом. Если можно назвать другом кого-то, кто все равно остается загадкой.
Как Рэми. Странно, Арман светловолосый, холодный, как лед, а Рэми… сгусток эмоций, часто никому ненужных, темноволосый, с вечно блестящими черными глазами. Что может быть в этих двоих общего?.. А все же что-то было. Занкл нутром чуял. И хотел бы поговорить с Арманом о Рэми, но что-то останавливало.
Вернее, кто-то. Целитель судеб в мальчишке. Сила, с которой не посчитаешься — сразу же уйдешь за грань. Только Занкл верил и знал: однажды Рэми придется выйти на свет — у такого дара должна быть сильная судьба, и боги не просто так вселили в кассийского мальчишку душу проклятого телохранителя. Не для того, чтобы тот прозябал в лесу у предела.
Значит, быть беде.
Потому что по-хорошему Рэми из своего дома не уйдет. Хорошо же ему тут. Заклинателю. Каждый рожанин был бы рад такому дару, такой судьбе, но для Рэми этого было мало. Жерл говорил, что мальчишка благородный, архан. И Занкл чувствовал, что это правда, хотя до конца поверить не мог — на запястьях Рэми блестели желтые татуировки. Желтые, ради богов... и ни один рожанин...