Он может все. Он может быть всем!
И он все...
И теперь он знает, что делать!
— В столицу, — выдохнул Рэми, и лунный свет распластался уже внутри, выслался дорожкой по морю силы. Ударили в берег волны, разлились по груди спокойствие, уверенность, и Рэми почти не удивился, когда перед ним выросла, развернула короткие щупальца клякса перехода.
— Ты можешь не выдержать, — возразил Арис.
— Выдержу, — слабо улыбнулся Рэми.
Уверен, что если этого не сделает — умрет. Эдлай очнется и пошлет за ними магов-ищеек. И тогда не скрыться...
Да и рана...
Арис понял. Сложил крылья и нырнул в пугающую темноту перехода. Стало совсем темно. И жутко. А когда миг слабости отступил, над головой разверзлось затянутое тучами небо, и Рэми чудом удержался на спине пегаса, задыхаясь от удушья. И от восторга. Томас говорил, что арку перехода могут создать лишь высшие маги. Рэми не был высшим, но у него, ради богов, получилось!
Значит, еще можно побороться.
Значит, есть ради чего жить... ради той силы, что бежит по венам. Ради редкого по остроте чувства, что ты — это мир, а мир — это ты... Ради ветра, что живет, казалось, под кожей. Ради запахов, столь ярких и столь сильных!
Рэми не знал, что жизнь так прекрасна.
Не знал, что так хочет... просто дышать. Ощущать. Жить...
Широко расправил крылья Арис, упал в усыпанное серебром небо. Горько пахнуло листвой, зашуршали дубы. Луна, недавно висевшая чуть правее, переместилась вперед, едва видная сквозь прорезь в облаках. Накрапывал дождик, а далеко впереди лес срывался в огромное поле, за которым раскинулся, горел огнями обнесенный стеной город.
Много огней. Много людей. И новая жизнь, выраставшая на осколках прошлой.
— Спустись! — приказал Рэми.
Арис послушно спланировал на поляну, в темную, пахнущую полынью поросль. Поднял крылья, открывая спину и позволяя спешиться. Но спешится удалось не сразу — плечо обожгло болью, и Рэми не выдержал, едва слышно застонав. Кое-как сполз с пегаса, шатаясь, отошел на пару шагов, оперся больной рукой о дерево, а здоровой нащупал стрелу. Сломать древко, чтобы скрыть рану под складками плаща, оказалось нелегко и получилось несразу. Не хотелось, чтобы его слабость кто-то видел.
Дрожа от утихающей боли, Рэми тихо прохрипел:
— Уходи!
Быть больным и слабым унизительно.
— Рэми! — тихо ответил пегас. — Почему не позволяешь помочь? Едва на ногах стоишь, а прогоняешь.
— Ты уже помог, — ответил Рэми, радуясь уходящей боли. — Пойми. Рожанин верхом — это редкость. Лошадь для нас слишком большая роскошь. Рожанин верхом на крылатой лошади... Я — беглец и должен быть незаметным. Да и ворота открывают только с рассветом. До рассвета еще далеко и будет лучше, если я пройдусь...
Может, если идти, а не стоять, боль и слабость отпустят?
— Но ты ранен, — так же тихо возразил пегас, и серебристые глаза его наполнились непонятной болью.
— Рана совсем пустяшная, Арис.
— А если нет?
Рэми не знал. Надплечье ныло, было холодно, дождь усилился. Но гораздо больнее жег стыд. Он сбежал, оставил семью и... Аланну. Золото волос между пальцев, мягкие, неловкие поцелуи, гибкое страстное тело... почему вот так? Трусливо, подло? Он ненавидит быть трусом.
— Мне надо подумать, — сказал вслух Рэми, чтобы не затягивать молчание.
Переболеть стыд, убить в зародыше. Потому что он неправильный. Потому что временами лучше выжить и выждать, чем умереть героем. Да и каким же героем-то? Да и можно было не умирать, убить всех, но жить потом как? И как оставить Аланну без помощи?
Рэми посмотрел в сторону леса, желая лишь остаться одному и погрузиться в эту прохладную, полную шорохов тьму. Лес был чужим, но в то же время, таким знакомым. Присматривался, заинтересованно шевелил ветвями, слал гонцов. Чувствовал заклинателя. И побаивался чужого для него Ариса.
А пегас все не унимался:
— Я могу убрать крылья, только не прогоняй!
Рэми горько улыбнулся, оборачиваясь. Великолепные крылья Ариса и в самом деле исчезли, и теперь пегас походил на черезчур длинноногого, слишком белоснежного, чуть светившегося в темноте, а все же коня.