Посыпались заветные слова, раскрылась душа навстречу зверю, и темнота, казалось, сгустилась, укутала в теплые объятия. Волк перестал скалиться, шерсть на загривке улеглась, глаза сверкнули умным блеском. Зверь мягко подошел к задумчивому Рэми, подставил под ласковые пальцы влажный нос.
— Мне нужны люди, — сказал Рэми, хотя слова, чтобы понять друг друга были сейчас не нужны. Они скорее были нужны, чтобы чувствовать себя живым. — Человеческая тропа.
Волк понял. Развернулся, оглянулся на миг и повел по шуршащим листьям, влажным от дождя. Пахло прелостью, горечью гнили. И было так тихо... А волк все оглядывался через плечо, все говорил взглядом, что место совсем плохое и приходить сюда не стоило...
Рэми погладил застывшего волка по холке, достал из котомки и кинул лесному охотнику кусок мяса, мысленно сжавшись от тревоги. Дорога и в самом деле нашлась. Широкая, хорошо протоптанная, она вилась меж холмов, поросших дубами. Но тревожило и удивляло не это — путники рассказывали, что на ведущих к столице дорогах всегда полно народу, что очередь перед воротами выстраивается с ночи, но этот хороший, добротный и не поросший травой тракт был неожиданно пуст.
Била по нервам тишина: лес всегда полон звуков, ночью ли, днем ли, а в этом проклятом месте будто все вымерло или чего-то ждало. Мучительно и долго.
Это ожидание тревожило. И в миг тишину пронзил вой. Лес взорвался звуками: грозным рычанием вперемешку с лаем, визгом и криками. Рэми, сорвавшись с места, бросился бежать: где охотится нечисть, человеку искать нечего.
— Мир, беги! — закричал кто-то за спиной. — Ради богов! Беги!
Рэми резко остановился. Прерывалось дыхание, шуршали над головой дубы, уходил в темноту тракт, и опять давила, сжимала грудь тишина. Там, за спиной были люди... еще живые. И хотя разум говорил бежать...
Он сегодня уже бежал.
Он не герой. Он ранен. Он безоружен. Он не может помочь…
Крик повторился, и Рэми, ругая себя за глупость, метнулся на звук. Хлестали по лицу ветви, рвало болью плечо, скользили по листьям ноги. Лес дышал темнотой, тревогой, раскрывал навстречу дубовые крылья, бежал по склонам стрелами стройных стволов.
Сосны... теперь уже сосны.
Сбивалось дыхание, но куда-то ушел страх, полыхнул в лицо животный ужас… не успеть.
Рэми не успел. Вылетел на поляну и тотчас шагнул назад, скрываясь в спасительной темноте леса. Хотел уже рвануть обратно к тракту, но что-то заставило обернуться. Снова заволновалось внутри проклятое море, сопротивляясь. Рэми понял, что уйти так просто он не сможет. Что-то держит.
А ведь, кажется, и держать-то нечему: дождь закончился и поросшую высокой травой лужайку заливает лунный свет. Гнилым зубом стоит посреди лужайки обломанное дерево, а под ним рычат, рвут мясо существа не больше кошек. Комочки шерсти в сиянии луны.
Двое на поляне мертвы. И возле одного суетится, ест нечисть, второй безвольной куклой лежит у дерева.
Жутко. Кружится от вони голова, хочется бежать, нырнуть в темноту, поддаться орущему внутри страху. Дурно от запаха свежей крови, звуков раздираемого мяса, от непрерывного чавканья.
Рэми стоит и смотрит на поляну, будто ноги приросли в земле. А одна из тварей вдруг кладет лапу на грудь мертвеца, по-хозяйски, уверенно, задирает к небу острую морду и заводит странную песню.
Жуткая мелодия, но такая... знакомая. И душа откликается, истекает тоской, безумной радостью и болью. О чем он поет?
Ты пришел к нам, наш король...
Слова нашлись сами. Отпечатались в сердце кровавой вязью, метнулись к горлу горечью. Зашелестели над головой сосны, разогнали по поляне лунные тени, засеребрилась роса и все вокруг вдруг стало красивым. Живым. А лес взорвался едва слышным шорохом. Сила внутри встрепенулась, затанцевала волнами в такт песни.
И Рэми понял. В мелодию была вплетена, ласкала слух магия...
"Вот и умница, что понял, — съзвил голос внутри. — А теперь давай-ка деру отсюда, а?"