Лев. Красивый, грациозный. Зверь. Даже не зверь — нечисть. Еще один оборотень, и рисковать ради него жизнью? Надо уходить.
Только что-то упрямо требовало остаться. И жалкий, трясущийся в лихорадке Рэми все так же застыл на краю поляны. Да, оборотень... но... И вновь чужой страх — неудержимый, отчаянный — захлестнул с головой, вымывая остатки сомнения. Это зверь. Но он чувствует, живет и страдает. Как человек.
Карри, казалось, перевоплощения не испугались, даже обрадовались. Радостно вскрикивая, плясали вокруг льва, опрыскивали траву вонючими выделениями. Маревом поднялась над поляной едкая вонь.
Сдерживая кашель, Рэми содрогнулся, и тотчас понял, что лев его увидел. И в золотистом взгляде оборотня прочиталась отчаянная мольба... О чем же ты молишь?
Уходи...
Но... Как теперь уйти? Рэми и сам не понял, что сделал и как. Не понял, как оказался возле оборотня, как в одной ладони его появился светящийся шар, а пальцы другой легли на холку, вплелись в мягкую, запутанную гриву.
Он резко поднял руку, и высоко над поляной шар света быстро вырос, разогнал ночную тьму, а карри зашипели, отползая за границы золотого круга. Оказывается, они ненавидят свет. Хорошо... очень хорошо...
Не веря, что это он, его магия, Рэми шаг за шагом начал уходить с поляны. Отогнать нечисть получилось. Но удерживать постоянный поток силы оказалось нелегко. Рана обожгла огнем, пробежала по шее тяжелая капля пота, ослабли ноги. Но Рэми шел. Оборотень бесшумно ступал рядом. И рука Рэми все так же лежала на холке зверя, и через пальцы горячей волной перетекал чужой страх, смешанный с надеждой.
Рэми не надеялся. Капля за каплей истощала магия силы, плечо болело, как шальное, державшая шар рука начинала дрожать, а свет — блекнуть.
«Не уходи, — шептали на грани сознания карри. — Мы тебя любим. Мы вас обоих любим. Мы сделаем вас сильными, прекрасными, богами. Останься… к чему тебе люди? К чему тебе тот, другой мир? У тебя есть мы!»
— Мне не нужны вы! — выдохнул Рэми... но сопротивляться было все труднее. Шепот карри отравлял, глушил разум, тянул за собой. И только мягкое тепло под пальцами давало силы сопротивляться. Рэми не один... ему нельзя быть слабым...
«Мы подождем… Ты обессилеешь, и мы тебя получим… ты поймешь. Мы объясним. Ты наш бог!»
"Не слушай!"
Новый голос, сколько же их еще? И легкая боль, когда мягкой хваткой сомкнулись на запястье львиные зубы.
"Не слушай, кому говорят! Меня слушай! Садись на меня, пока мы еще оба живы!"
Не поверив, Рэми скосил глаза на зверя. Боги, да зверь ли это? Взгляд-то почти человеческий. И эмоции, теперь уже слегка приутихшие, совсем же человеческие.
«Садись на меня, мальчик!» — повторил лев. Мальчик? Рэми подчинился.
Изогнулась в прыжке звериная спина. Удерживая шар света, Рэми вцепился свободной рукой в гриву. И лев побежал.
Слился в черно-серебристую полосу лес. Лупили по лицу еловые лапы, норовили выцарапать глаза. Что-то зацепило раненное плечо, и Рэми задохнулся от боли. Чувствуя, что сейчас упадет, он выпустил в траву шар и обоими руками вцепился в гриву льва. Радостно взвыли за спиной карри. И зверь понесся вперед, расплескивая капельки росы.
Прыжок был для Рэми неожиданностью. Блеснул в ручье лунный свет, разлетелись вокруг брызги, и вой нечисти за спиной стал разочарованным.
Взбираясь на холм, зверь пошел медленнее, почти с трудом. Вскарабкавшись на лесную поляну, он захромал, с трудом потянувшись по залитой дождем траве. А карри все так же орали по другую сторону ручья, почему-то не рискуя переходить журчащую преграду.
Лев начал валиться на бок, и Рэми едва успел соскочить. Плечо вновь дернуло болью, швырнув в короткое беспамятство.
...Очнулся он на траве. Дышала тьмой ночь, и медленно ступала среди небесных теней луна. Горько пахло пижмой и немного полынью. Весело журчал рядом, смеялся в лунном свете ручей, а на другой его стороне все еще бесились от разочарования карри. И пытался рядом подняться на лапы, вновь валился в траву огромный зверь.
— И все же мы ушли, — прошептал облегченно Рэми, разваливаясь на неожиданно мягкой, усыпанной росой траве.
Он все еще чувствовал зверя рядом. Неожиданно родного, совсем близкого. И понятного до последней искорки. И не было в оборотне недавнего страха — лишь боль, усталость и глухое, безнадежное отупение.