В полной тишине Мир доел корень, вытер испачканные в золе пальцы о плащ Рэми и продолжил:
— Успокойся. Не враг я тебе, не видишь? Оборотень, это да, но не враг. И Эдлаю я… не друг. Ты забудешь Аланну, я — приструню Эдлая. Я это могу, поверь.
— Нет!
— Нет? — протянул Мир, откусывая кусок нового корня. — Вкусно. Ты, брат, знаешь, что я могу с тобой сделать? Да и делать-то многого не надо. Кинуть в темницу и забыть. Я забуду, Эдлай — нет.
— Не могу, — прошептал Рэми, опуская голову. — Без Аланны я умру быстрее.
И даже правду сказал. Ведь до той ночи можно было повернуть обратно, а вот после… после уже никуда не повернешь. И ничего уже не исправишь. Да Рэми и не хотел исправлять — Аланна принадлежит ему. И арханам, Миру ли, Эдлаю ли, придется смириться.
Рэми заклинатель и маг. И, наконец-то, свободен. Хватит прислуживать и слушать высокорожденных! Чем те лучше, ради богов? Кровью? Происхождением?
Умница. Наконец-то, ты начал думать.
— Ну-ну… Рэми, — протянул оборотень. — А что ты можешь? Аланна не для тебя — это же ясно. И слова тут твоего мне даже не требуется, и без того к ней не подойдешь. Да вот только пока я тебя спрашиваю, а не приказываю — не люблю без причины приказывать. Мальчик ты порывистый, нервный, маг, что б их… За твои глупости я отвечать не намерен. Ну, согласен?
— Я подумаю, — процедил сквозь зубы Рэми.
Нечего тут думать, главное, чтобы Мир сейчас отвязался. А дальше... а дальше посмотрим. И найдем способ убежать. Потому что Рэми уже сейчас видел, с Миром ему не по пути. И по пути никогда не будет.
— Долго не думай, ладно? — недобро сверкнул глазами оборотень. — Не привык я, чтобы мне отказывали. И чтобы условия ставили не привык. А вот боятся меня часто… Но тебе не следует. Пока. Ешь!
Рэми повиновался: взял свой корень, косясь на Мира, откусил кусок и прожевал, не чувствуя вкуса. И все не мог оторвать взгляда от тонких пальцев оборотня, запачканных сажей, от их плавного, едва заметного движения… И слушал, как шумит вокруг, рыдает и оплакивает кого-то лес. Кого, не Рэми ли? И последними усилиями воли сдерживал подтягивающееся к нему зверье — Мир раздражал, правда, но зла ему Рэми не хотел. А лес чувствовал раздражение чужого заклинателя и мягко спрашивал, как ему помочь...
Самому бы знать, как!
Все вокруг неотвратимо менялось, вихрилось, закручивалось вокруг Мира. И становилось все далеким, ненужным, оставался только задумчивый оборотень… только раскрывающиеся за спиной крылья! И только тихий вздох внутри, вздох еще вчера вольного зверя, сегодня льнувшего к рукам хозяина…
“Я не хочу!”
Ну так и не делай...
Боги... ведь стоит только дать приказ зверям... стоит выпустить силу, и Мира больше не станет. И этой жадной пропасти в груди тоже не станет!
Правильные мысли… правильные… только ты ведь не можешь...
“Не могу...”
— Мир… — прошептал Рэми, отшатываясь. — Что это?
Оборотень вздрогнул, взгляд его неожиданно стал серьезным, чужим. И Мир улыбнулся вдруг иначе, печально, почти ласково, посмотрел задумчиво, немного грустно и ласковым движением откинул от лба Рэми прядь слипшихся волос, будто хотел что-то разглядеть, а потом задумчиво сказал:
— Ну почему вот так? Опять?
— Мой архан… — выдохнул Рэми.
— Мир… ты же меня называл Миром. И, надеюсь, что и дальше продолжишь называть. Еще один… избранный. И рожанин? Слишком вас много на мою голову. Даже больше, чем у отца. Жаль, что и ты тоже... Потому и спас. А ты, брат, дрожишь. Загоняла лунная ночка, а?
Избранный?
— Неужто жалеешь? — огрызнулся Рэми.
— Может, и жалею… — горько усмехнулся оборотень, подбросив в огонь хвороста. — Хотя лучше не жалеть. Ты сам не знаешь, чего хочешь, а боги, увы, уже все решили. Вот этого я в вас, избранных, и не люблю. За вас все решили, а вы думаете, что решаете вы!
"Прав же он", — опять вмешался голос, а Рэми раздраженно возразил, кому — Миру или тому внутри — уже и не важно:
— А, может, это ты думаешь, что решаем не мы?
Мир вновь улыбнулся мягко, мудро, как несмышленому ребенку, и плавно повел плечами. И одежда сама обняла его обнаженное тело, а в руках появился теплый плащ. Рэми вздрогнул. Никогда раньше он не видел, чтобы кто-то одевался при помощи магии, никогда не знал, что это возможно. Но сейчас, когда что-то жгло лоб и все вихрилось в алом танце, чужая магия казалась неважной. Только Мир почему-то был важен. Важнее всего. И от этого становилось страшно.