Медленная смерть. 3. Рэми. Прощание
— И прощание может быть прекрасным.
— Но болезненным.
— Порой боль тоже прекрасна.
Эрих Мария Ремарк, "Приют грез"
Рэми опять снился этот странный сон… длинный коридор с окнами по обе стороны, стекло, разлетающееся осколками от порывистого ветра… фигура в ослепительно белом. А Рэми, который в этом сне был трех-четырехлетним мальчишкой, бежал к той фигуре в брызгах стекла, бежал и понимал, как это важно — добежать… а потом ласковые объятия, тепло чужих слез на щеках, горячий шепот:
— Мой мальчик…
Опять мальчик? Рэми переворачивался на другой бок и замирал в восхищении на краю обрыва. Там, внизу, полыхали костром, переливались перламутром облака, стекал по глянцевым скалам рассветный румянец и с приятным щелчком распахивались за спиной крылья. И Рэми летел, тонул в облаках, ловил ветер и с размаху врезался в потоки… и пил, до одури пил влажный, пропитанный грозой воздух, играл в догонялки с молниями и купался в тугих струях проливного дождя.
А когда уставал, складывал крылья, замирал на крышах огромных городов и закрывал глаза, выставляя перед собой ладони. И все вокруг темнело, путалось в блестящих, туго натянутых нитях. И Рэми находил среди этих нитей одну, две, проводил по ним кончиками пальцев и вздыхал:
— Зачем?
Спавшая на подушке белка радостно встрепенулась, прыгнула на грудь и завозилась, проведя пушистым хвостом по носу. Вот и оставляй после этого окна открытыми! Рэми чихнул, открыл глаза и сел на кровати. Сон развеивался медленно, томительно, утихал в груди восторг, неохотно уходило чувство всемогущества, падала тяжелым одеялом на плечи собственная слабость. Пройдет. А столь странные сны редкостью не были.
Согнав белку с плеч, Рэми привычно выпил оставленный для него матерью чай и выглянул в окно. Утро выдалось на редкость хмурым и безрадостным. Неяркое солнце не могло пробиться через свинцовые тучи, ласточки стригли траву крыльями, и душно было до невыносимости, несмотря на настежь распахнутые окна.
Перед грозой идти в лес слегка неразумно, лучше остаться дома. Да и Бранше одного оставлять не к лицу.
А гость и не думал сидеть сложа руки — с самого утра убежал колдовать с Лией на кухне, заглядывать сестренке в кастрюли и задавать море вопросов. Спелись. Внезапно почувствовав себя лишним, Рэми вышел во двор.
Духота напиталась запахом листвы. Одна из ласточек села на плечо, чирикнула, дернула хвостом-вилкой и улетела ловить мушек. Улыбнувшись выглянувшему на миг солнцу, Рэми сладко потянулся, подошел к колоде и взялся за топор.
Работа шла легко, быстро стало жарко. Пот заливал глаза, и Рэми стянул тунику, бросив ее на скамью.
— И даже не думай! — погрозил он шутливо белке, которая сразу же рванула к пахнущей заклинателем ткани.
Белка вздрогнула испуганно и побежала на крышу. И тут же взвыл за спиной, вжался в будку огромный Клык.
Опять гость. И очень крупный гость. Со вздохом Рэми воткнул топор в колоду, подхватил тунику и, прикрикнув на все еще воющего Клыка (незачем гостя пугать!), почти бегом подошел к аккуратно закрытой калитке. Защелка, узнав заклинателя, откликнулась мягким покалыванием; тихо всхлипнула, пропуская, дверца, и все звуки будто размылись в густо укутанной плющом беседке.
Внутри было хорошо и спокойно: зачарованные магами стены оберегали зверей от человеческого шума. Мягко шуршала листва, заливался трелью дрозд, журчал недалекий ручей, и убегала в лес плотно утоптанная тропинка. А у грубо сколоченного стола меховой грудой лежала медведица.
Сжало болезненно сердце, перехватило от гнева дыхание, но Рэми улыбался, давя внутри тревогу. Почувствует зверь — обоим будет плохо. А медведица с явным трудом подняла голову на звук шагов и приветственно зарычала. Бурая шерсть на ее боку темнела от крови, рядом резвился, перекатывался через голову, полугодовалый медвежонок.
— Кто же тебя так? — мягко спросил Рэми, погладил медвежонка и подошел к медведице.
Опять дозорные, кто же еще? Медведицу могут обидеть только люди. Деревенские не осмелятся, они заклинателя боятся, знают, что звериной боли Рэми не простит, а вот дозорные… над этими у Рэми власти не было.