— Холодно сегодня.
Рэми отпил слегка вина, утонув в пряном тепле, но особо с хмельным не усердствовал. Знал, что ясность в мыслях еще может понадобиться.
— Нечисть женится, — подтвердил Занкл, скидывая на скамью мокрый плащ и подходя к огню.
— Ты так и не объяснил, что было в приказе, — внезапно зашипел молодой поджарый воин, Айрон, и стукнул кружкой так сильно, что вино разлилось по грубо сколоченному столу. Зря они прислужника прогнали, теперь к утру здесь так вонять будет, не продохнешь. — Прав был Жерл, нельзя тебе, падле, доверять. А теперь что? Настучишь? Или уже настучал?
Рэми скривился — склок дозорных наблюдать совсем не хотелось.
— А ты меня, брат, не суди… — усмехнулся Занкл, усевшись на скамью. — Завтра сам все узнаешь. А сейчас хлопоты у нас другие. И гость, если ты не заметил. Которому о нашей вражде знать совсем не обязательно.
Как будто Рэми и раньше не знал. Хотя нет, не знал. Думал, что Занкла в отряде уже своим признали, а вот оно, оказывается, как.
Айрон хотел вскочить со скамьи, но более опытный, уже начавший седеть сосед удержал его, заражая спокойствием:
— Не враги же мы. К чему эти слова, Айрон?.. Или нашего брата не уважаешь... Или имеешь серьезный повод для неуважения?
Айрон умолк. Понуро налил в чашу вина, выпил залпом и неприязненно глянув на спокойного Занкла.
— Странно все это, — прошептал он. — Предел каждый день прерывают, в столице от злости на стенку лезут, а ты приказы тайные получаешь… и от кого же, а?
— Не обращай внимания, Рэми, — заметил Дан. — День сегодня трудный, вот и бесятся все.
Рэми кивнул, поставил на стол незаметно опустевшую чашу и вслед за Занклом бросил тяжелый от влаги плащ на скамью. Сразу стало почему-то зябко. И тихо. Все дозорные, будто забыв о ссорах, смотрели на «щенка Жерла» и ждали. Что он успокоит старшого ждали — чего же еще? Рэми пожал плечами и вышел в боковую дверь, за которой продолжало что-то биться об стены.
Внутри оказалось гораздо более душно, чем в общей зале. И теплее.
Огонь догорал за веером каминной решетки. Шторы были плотно закрыты, а старшой сидел за столом из черного дерева и в неясном свете светильника просматривал какие-то бумаги. Жерл, увидев Рэми, спрятал бумаги в украшенную резьбой шкатулку и кивнул гостю на скамью.
— Хорошо, что пришел, садись.
Рэми напрягся. Дивно это. И старшой был дивным — спокойным и холодным. Сыном, как обычно по пьяни, не называл, вымаливать прощения, потому что не уберег, не спешил, будто и вовсе не был пьяным.
Но пил весь день: на столе стоял пустой кувшин, в воздухе пахло хмельным, а внимательный взгляд подергивался дымкой.
— Что, Рэми, снова позвали? — прошептал он, потянувшись к кувшину. — Думают, ты меня опять спасешь… я тоже так думал… до этой седмицы. Но тут даже ты бессилен. Так, может, оно и к лучшему…
Рэми ничего не понимал в этом пьяном бреде, собственно, и понимать не собирался. Надо просто переждать трудную ночь, чтобы завтра старшой стал таким как обычно — здравым и спокойным.
— Мне нальешь? — попросил Рэми, садясь напротив Жерла.
— Пей! — отмахнулся старшой, с готовностью двигая к гостю чашу. — Меня не берет. Бывают такие дни, что и вино не берет, и жить не хочется.
Значит, пьян. И горит желанием умереть и поболтать. Как всегда…
Рэми не рассказывал никому о ночах, проведенных с Жерлом. Да и нечего было рассказывать: Рэми просто слушал, Жерл — говорил. Много о чем говорил, временами даже интересно: о далекой и малопонятной жизни в столице, о детстве, о случаях в дозоре, но никогда — о жене и умершем сыне.
Рэми понюхал вино. Крепкое. Дешевое. И кислое.
Отпил глоток — гадость еще та, но под внимательным взглядом старшого попробуй не выпей. И Рэми выпил. До дна. Перед глазами поплыло, в голове затуманилось, а где-то неожиданно далеко, за густой пеленой, вздохнул Жерл: «Тебя берет. Не обманули, гады. Крепкое. А ты пей, пей, мальчик. Не смотри на меня так, не надо. Сегодня все иначе. День паршивый, вино паршивое и настроение хуже некуда. Опасное. Когда надо с кем-то поговорить, а нельзя… А надо, иначе душа разорвется. В клочки, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Пей, пей. Слушай. А завтра — забудь!»