Твой снежный барс.
Мой архан,
ты прости, что я тебе такое пишу, но я все же, наверное, понимаю, почему Лев вам не верит. Дело не в вас, дело в нем. Для него вы слишком хороши, слишком идеальны, чтобы полюбить… такого. В то время как Моля… он проще, понятнее, он… более человечен. И с ним Лев чувствует себя, как ни странно, лучшим…
Хотя я знаю, что ты скажешь, мой архан. Что все это глупости и рядом со Львом ты совсем не потому что должен, а потому что хочешь. Но поверить в такое счастье человеку, который в себе не уверен…
Я знаю, что ты понимаешь меня, мой архан. Пойми и своего друга Льва, который держит в руках сокровище и чувствует, что этого сокровища совсем не заслужил…
Отсюда и его кажущаяся глупость.
И я тоже рад, мой архан. Школа… она дала мне многое, но выдержал я ее лишь потому, что хочу стать достойным тебе служить.
А верь мне, стать достойным такого, как ты, совсем не просто.
Твой глупый маг.
Несмотря на то, что за окном рассвело, в покоях наследного принца царила темнота — плотно задернуты шторы, благотворный полумрак развеивался светом единственного светильника. И танцевали вокруг живые тени: на темно-синем балдахине; на мраморной столешнице; на почти черном ковре и шитых золотом гобеленах на стенах.
Тени лежали и на черном мраморе, отполированном до блеска, купались в неясном отражении, и очень нескоро Миранис решился-таки произнести знакомое с детства заклинание. Темный камень потемнел еще больше, казалось, вобрал в себя весь свет вокруг и начал стремительно темнеть до оглушительной глубины, с безжалостностью судьи отражая и идеально убранные покои, и… опухшего помятого Мираниса, что казался в этих покоях таким неуместным.
— Проклятие! — Долбанул наследный принц по камню ногой.
Последние дни, он, к стыду своему, помнил слабо. Помнил, как настоял и-таки попал на Совет, помнил, как его там встретили вежливо, но холодно. Помнил, как пытался что-то сказать, а отец мягко намекнул, что слова сына тут неуместны. Да и сам сын…
Наследный. Принц. Неуместен. На Совете?
Миранис долбанул камень еще раз. От души. Схватил и сорвал с кровати покрывало, швырнул о стену дорогую вазу. Что он, мальчик, что с ним вот так? Ему двадцать три! Проклятие, целых двадцать три! А отец… И никто не поможет, никто не поймет!
Он зарычал в бессилии, садясь на кровать, перебирая пальцами запутанные ремешки кожаного браслета. Тогда, несколько дней назад, он так же бушевал в этих покоях. Тошно! В этом замке тошно! И душно! И мало простора! И… В стену полетела еще одна ваза.
А потом Миранис сбежал в город и нажрался. Он помнил, как шептала ему на ухо что-то сероглазая девка, как восхищалась «дивными» глазами наследника.
«Как расплавленное золото...»
Девка попалась поэтичная. Миранис, пьяный и обнаженный, развалился на кровати, а она завязывала на его запястье дешевый кожаный браслет — на счастье, вела пальчиками по жгутам его мышц и шептала восхищенно: и про тело воина, и про мягкий шелк волос… Волосам она тоже странный цвет выдумала — мокрый песок под лучами рассветного солнца.
Идиотка! Но пьяному Миранису даже нравилось. Она ведь не знала, что он принц, а все равно ластилась, как кошка, обожравшаяся валерьянового корня. И последующая ночь была магической. Простыни взмокли от пота, отблески огня жадно ласкали девичье тело, и Миранис скользил ладонями по спине красотки, а рыжие волосы разметывались веером, когда она резко изгибалась в его объятиях. Миранису все нравилось. До того момента, как в комнате появился Арман…
— Опять всю малину испортил, — пьяно прошептал тогда принц.
Арман ничего не ответил. Осмелился бы! Но губы его презрительно сжались, светлый взгляд резанул сталью, и рыжеволосая девка сама сползла с кровати и забилась в угол, бросая на дозорного умоляющие взгляды.
— Я не знала… прошу… я не знала!
— Позовешь магов и удостоверишься, что она не беременна, — приказал Арман стоявшему за его спиной дозорному. — Убедишься, что все всё забыли, кроме трактирщика. Объясни ему, что будет, если он еще раз приютит нашего принца.