Тут-то Рэми и услышал истошный крик. Хоть и далеко был. Но узнав голос, сам не зная как, оказался во дворе собственного дома, отшвырнул сестру к дровне и встал между ней и рычащим настороженным зверем.
То, что зверь непростой, понятно было сразу: вроде и волк, но странный какой-то, облезлый и больной, с ярым безумием во взгляде. И не чувствовалось волка. Любого зверя в округе чувствовалось, а этого…
Верхняя губа волка дернулась, обнажив клыки, капнула в грязь слюна и Рэми невольно задрожал. Уже не пробуя достучаться до зверя — бесполезно — Рэми выхватил из-за пояса кинжал. Вовремя — волк распластался в прыжке, мелькнули у лица желтые зубы, и лезвие по самую рукоять вошло в жесткую плоть.
Миг спустя, когда зверь перестал дрожать в агонии, Лия, плача и причитая, помогала Рэми встать. А шкура зверя плавилась, сходила клоками, и не успел Рэми подняться, как волк исчез, а в грязь упал мертвый обнаженный человек.
— В дом, быстро! — приказала прибежавшая мать.
И Рэми впервые за много лет послушался. Он — глава рода, он уже давно не мальчик, но в тот миг захотелось вдруг вновь оказаться ребенком... боги, он убил!
За окном шумел дождь, бились на полу тревожные тени. Рэми сидел в своей комнате, обхватив голову руками, и терпеливо ждал деревенского дознавателя. А вместе с ним и смерти. Чего же еще? Кто поверит, что человек зверем был? Что не тяжелобольного юношу Рэми убил, а чудовище? Да он и сам себе не верил. Вспоминал стекленеющие глаза оборотня, его искривленное болью лицо, струйку крови из-под кинжала, и не верил!
Всего лишь оборотень — что его убить, что дикого зверя.
— Я мог бы иначе...
Ты не просто парня убил, а оборотня, если бы не убил, кто знает, кого бы он задрал...
Опять этот голос? Как давно его не было? Пять лет, десять?
Снова это безумие? А Рэми надеялся, что с этим справился, перерос...
Он прикусил губу и встал с ложа, не в силах усидеть на месте. Услышав стук в дверь, остановился, готовясь к аресту. Но вместо дознавателя с вечерней прохладой шагнул в маленькую комнатушку Жерл, и на душе сразу стало легче.
Никого не хотел сейчас видеть Рэми, а вот похожего на грозного медведя старшого, будто давно и мучительно ждал. Мокрый и неожиданно тихий, Жерл заполнил собой небольшую каморку, бросил с широких плеч тяжелый от дождя плащ, сел на узкую кровать и замер, будто не зная, что сказать и что сделать. Пахнуло свежестью и влагой, упали с переброшенного через сундук плаща тяжелые капли. И Жерл, задумчиво запустив пятерню в седеющие кудри, тихо приказал:
— Говори.
А потом дождь все лил и лил за окном, будто плакал. И не находивший себе места Рэми то подходил к окну, то останавливался у двери и выдавливал из себя слово за словом, холодея от страха. И закончив, замер... ожидая ответа.
Ответ пришел не сразу. Жерл долго молчал, потом похлопал широкой ладонью по узкой кровати, приглашая сесть рядом, и вдруг сказал:
— Я тебе верю. А вот судьи поверят вряд ли. Оборотни гости у нас редкие, разбираться никто не станет. Им легче подумать, что ты пришлого прибил, они ведь человека видят, пусть голого и безумного. Мы — зверя. Так что, слушай, Рэми. Я скажу — я убил. Мне все поверят. Я! Понял?
Рэми поднял лихорадочный взгляд и кивнул. Потом посмотрел в пол и прошептал отчаянно:
— Значит, я убил человека?
— Не всегда убить это плохо, — после долгого молчания ответил Жерл. — Временами, убивая, помогаешь.
— Я убил человека... — повторил Рэми, чувствуя, как давит на плечи, рвет душу тяжесть вины. — Я не спас... убил...
— Ты убил зверя, — поправил его Жерл. — Тварь. Так зачем себя мучаешь?
И в самом деле — зачем?
— За них даже боги не карают, — продолжил старшой, как-то странно улыбаясь. Криво. И слегка безумно. — Не понимаешь? За каждого бродяжку карают, а за этих...
И Рэми не осмелился возразить. Очень хотел бы, даже спекшиеся губы разлепил, чтобы выдавить "ты не прав", но замер вдруг, понимая, что Жерл все равно не поверит. Но и жаловаться больше не стал. Лишь приглушил клубившуюся где-то в груди боль и сказал то, что должен был сказать уже давно: