— Миранис, ты забываешь…
— Что у тебя твой род, твой дозор, твоя жизнь, — Миранис от души ударил дверцей кареты. — Еще как помню.
И добавил про себя: «А что у меня?» И понял вдруг, что завидует собственному придворному и другу. К словам Армана прислушивался даже отец, а к словам Мираниса? Кто?
Отец его так и не позвал. Даже чтобы выругать, хотя принц ждал. Спал плохо. Ворочался, смял в ногах одеяло и все не мог забыться, утихомирить в душе мутную тоску. Он перебирал узелки браслета и вспоминал, как горели страстью серые глаза рожанки, как сменилась эта страсть ужасом при слове «принц» и хотел бы забыть, выбросить из головы эти воспоминания. Он для рожан, как бог. Красивый, разодетый, разукрашенный, безумно далекий бог. Драгоценный сосуд для души двенадцатого, до которого даже дотронуться нельзя...
Миранис не хотел быть богом… Но и быть тем ничтожеством, что отражалось в зеркале не хотел. Мешки под глазами, растрепанные волосы, помятая, заляпанная какими-то пятнами одежда. Одежду, тело можно вымыть, а что сделать с ядом стыда, что до дна прожигал душу?
«Мой принц!» — в очередной раз пробовал до него мысленно достучаться кто-то из телохранителей, но он лишь грубо обрывал тонкую линию связи.
Он не хотел ни с кем разговаривать. Никого видеть. Слушать чьих-то нотаций. Он не хотел даже тут быть, в этой красивой умной клетке. Он хотел бы все разгромить, разбить вдребезги, но даже этого ему было не дано: умный дух замка подобрал осколки разбитой вазы, смахнул лепестки роз с ковра, и вновь на столе заблагоухал только что сорванный букет, на ярко-алых лепестках застыли капли росы, а рядом манила полная успокаивающего зелья чаша. Миранис вздохнул и лег на кровать, раскинув руки — даже тут ему покоя не дают. Забодали своей заботой. Как будто он ребенок, а ведь дитятко уже давно выросло.
«Мой принц», — мягко потревожил новый зов.
«Я зол на тебя, Этан, — изволил откликнуться Миранис. — Мы начинали пить вместе, а закончил я один…. Ты оставил своего принца одного?»
«Мне очень жаль, мой принц, — раздался в ответ вовсе не сожалеющий, а чуть смеющийся голос. — Но в умении пить мне тебя не догнать. Боюсь, я отрубился уже в третьем кабаке, а когда проснулся…. ты уже ушел бузить дальше».
«Бузить? — переспросил принц. — Какое некрасивое слово. Откуда ты только нахватался?»
Зато правильное. Этан где-то вдалеке хмыкнул, и Миранис не удержался от улыбки. Ну никакого уважения к наследному принцу! А Этан продолжил так же светло и радостно:
«Во время наших побегов еще и не такого нахватаешься. Но, согласись, было здорово».
Здорово. Жаль только, что было.
«Позволишь к тебе прийти?» — умоляюще спросил Этан.
«Тебе да. Другим — нет».
И уже скоро Этан, худой, светловолосый, с усыпанной веснушками физиономией ворвался в спальню, и смех его разорвал вязкую тишину. Не спрашивая позволения, он раздвинул шторы, впустил яркое солнце, с ногами уселся в кресле и взял из вазы сочное яблоко, другое кинув Миранису. Принц вертел яблоко в руках, задумчиво наблюдая за другом. Беззаботное создание. Эфемерное и непредсказуемое, как стрекоза, от которой никогда не ожидаешь, когда упорхнет, а когда сядет на руку. Но и злиться на стрекозу невозможно, даже если она цапнет за палец.
— Я голоден, как собака, — усмехнулся Этан. — Мир, идем завтракать…
— Мог бы и один поесть, — ответил принц, отлично зная, что услышит следом:
— Да ты что, твой повар великолепен! — мечтательно закатил глаза Этан, откинувшись на спинку кресла. — Хорошо у тебя тут, ты ведь принц. А для меня никто так стараться не будет… стащу пару пирожных для девчонок. За такое лакомство они сделают для меня что угодно.
— Они и так сделают для тебя что угодно, — усмехнулся Миранис, который прекрасно знал, как действуют на придворных дам светлые кудри и невинная улыбка Этана. А еще лучше — баснословное богатство его отца.
— Это не то «что угодно», — ответил Этан, вонзив острые белоснежные зубы в яблоко. — Жениться я не спешу, мне всего двадцать четыре, я еще пожить хочу. М-и-и-и-р… — он бросил в сторону принца умоляющий взгляд, — а потом пойдем к лошадкам, м? Слышал, твоему отцу новый посол кобылку подарил…
К «лошадкам»?
Миранис и сам не заметил, как за весельем Этана хандра куда-то отступила, а мир начал казаться не столь уж и мрачным.