— Как ты разговариваешь со своим принцем! — взвился Миранис.
— Вчера ты меня спросил, друг я тебе или нет, — холодно ответил Арман. — Так позволь мне спросить тебя о том же. Кто я для тебя? Друг? Придворный? Один из твоих людей? Выбери, мой принц…
Миранис обернулся к дозорному и глазам своим не поверил. Никогда еще он не видел Армана таким — бледным, с пылающими глазами, с ходящими по щекам желваками. И успокоился. Потому что такой Арман ему нравился больше, чем обычный. Потому что такому не было все равно. Всему замку было, а Арману…
— Прошу тебя мой принц, — в один миг пришел в себя Арман.
— Просишь о чем? — тихо спросил Миранис.
— Будь осторожнее. Хоть немного… Мир, ради богов!
— Хочешь отчитать меня, как мальчишку?
— Не осмеливаюсь.
— А что бы ты сделал, будь я, к примеру, твоим братом?
Арман бросил на принца такой взгляд, что Миранис расхохотался и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Нет, это действительно забавно. Гордый неприступный Арман умеет подчинить любого одним словом. Но совсем же не умеет подчиняться, как это пристало придворному. И как только отец с ним справляется?
— Хорошо, Арман, я знаю, что ты хочешь сказать, — перестал смеяться Миранис. — Что я был безрассуден. Признаю. Что я мог погибнуть. Признаю. Что я должен быть осторожнее. Признаю. Я даже обещаю выслушать телохранителей, но чуть позднее. Поешь со мной? Хотя, думаю, лучше позвать Этана. Мне претит твоя хмурая рожа.
— Этан под домашним арестом, — спокойно ответил Арман.
— Даже так? — чуть нахмурился Миранис, налив себе в чашу немного вина. — Мой отец действительно зол, если решил арестовать моего друга. После завтрашнего совета я с ним поговорю.
— Тебе запрещено появляться на советах, — так же ровно ответил Арман и даже не дрогнул, когда в стену полетела чаша. — Запрещено покидать стены этого замка.
Миранис молча поднялся и направился было к дверям, как Арман его удержал:
— Запрещено входить в покои повелителя, пока он сам не позовет. Мир, я прошу тебя. Если ты попытаешься, то весь замок будет знать…
— … что отец не хочет со мной разговаривать? — выдохнул Миранис. — Это мы еще посмотрим!
Распахнул дверь и замер, когда из полумрака приемных покоев выступила и поклонилась ему молчаливая фигура.
Мой принц… если волнуешься о Тисмене, то почему ему об этом не скажешь? Разве он враг тебе?
— Тис, — выдохнул Миранис, сразу же забыв и о своем гневе, и о желании поговорить с отцом. — Ты как, Тис?
— Уже все хорошо, мой принц, — чуть удивленно ответил телохранитель. — Помощи целителей и небольшого отдыха вполне хватило.
— Войди! — принц сам не верил в то, что говорил.
Он отступил в глубь спальни и вновь опустился в кресло, бездумно приняв от Армана чашу с вином. После почти суток голода крепкий напиток ударил в голову, перед глазами поплыло, а слова Тисмена показались далекими и неправдивыми:
— Ты хоть помнишь, когда в последний раз называл меня Тисом?
Миранис сжал зубы. Очень хорошо помнил. Тогда был теплый весенний вечер, и они были детьми и играли в парке в увитой плющом старой беседке. Беседка вдруг пошла трещинами, и на миг раньше, чем она обрушилась, Тисмен вдруг толкнул принца да так, что тот ушибся больно плечом о камни.
— Спасибо, — улыбнулся тогда другу принц.
— Я твой телохранитель, Мир, я должен тебе помогать, — ответил Тис.
А Мир замер вдруг. Должен? Не друг, телохранитель? И тогда принц в первый раз понял, что это все же разные вещи. И недавний друг может стать кем-то, кто прикрывает живым щитом, командует, куда идти и что делать, требует беспрекословного подчинения, потому что он — твое оружие, твоя защита. А Миранис с детства не любил быть слабым и защищаемым. И до вчерашнего для с собственной безопасностью справлялся сам, считая телохранителей лишь раздражающим хвостом — и не нужен он, и за кусты цепляется, и отрезать жалко да больно.
И лишь вчера… Мир внимательно посмотрел на замершего у дверей Тисмена. Важен?
— Принеси чего-нибудь поесть и позови остальных телохранителей, — приказал Мир харибу. — Если вам есть что сказать, я слушаю. А ты, Арман, останешься?